– Капельмейстер.

– Капельдудкин?
– воскликнул вихрастый так весело, будто я ему сообщил что-нибудь чрезвычайно смешное.

Мальчишка свистнул и весело протрубил марш: - Тра-тата, та-та... Так это твой отец надрывается?
– кивнул вихрастый головой на казарму, из раскрытых окон которой продолжали вырываться трубные звуки.
– Старый-то на днях дуба дал. Мы называли его волчьей мордой.

– За что?

– За то, что злющий был, дьявол!

– А тебя как зовут, дорогой?
– спросил грузин.

– Сергеем.

– А я Васо Сухишвили.
– Он протянул мне руку.
– А он Сева Гущин, фельдшера сын.

– Разойдись!
– заорал так сердито фельдфебель, что я вздрогнул.

– Ты что? Он не нам. Он солдатам, - успокоил Сева.

За казармами был огромный пустырь. Мои новые знакомые подвели меня к большому камню.

– У кого ножик есть?
– спросил Васо.

Я протянул ему свой.

– Хороший ножик, - похвалил Васо. Он выковырял из патрона порох на камень, достал из кармана спички.
– Ну, берегись!

Пламя вспыхнуло, словно фейерверк.

– Здорово! Теперь я!
– сказал Сева. Наступила и моя очередь. Мне не хотелось показаться неловким. Я выковырял порох, зажег спичку - и вдруг в лицо и в глаза ударило чем-то горячим.

– Ой!

– А ну, покажи. Белый свет видишь? Значит, еще не ослеп, - успокоил Васо.
– Больше пороха нет, вот твой ножик. А впрочем, давай сыграем с тобой в "кбчи".

– Во что, во что?

– В "кбчи".

Васо достал из кармана баранью косточку.

– Не играй с ним, Сережка, он мигом тебя обыграет, - предупредил Сева.

– Чепуха! Ставлю против твоего ножика десять пуговиц!

В одну минуту Васо выиграл у меня ножик и десяток отличных перышек.

– Ну, это с тебя за науку, - сказал Сева весело.
– Никогда не играй с Васо.

Васо хозяйственно осмотрел ножик и перья и положил их в карман.

– Мне сам Георгий святой и тот проиграет.

...К обеду я поспел вовремя. Стол был накрыт, отец еще не возвратился, а мама напевала в соседней комнате песню: "Сулико, ты моя, Сулико..."

Я сбегал во двор, умылся, а мать все пела и пела.

Вдруг она смолкла, и в доме настала мертвая тишина.

Послышались тяжелые шаги. Возвращался отец.

– Обедать, Мария, - сказал он, входя.

Мать пробежала на кухню. Отец подошел к окну и стал смотреть на улицу.

– Садитесь, - сказала мать робким голосом.
– Обед готов.

Мать налила суп в тарелки, и я стал есть. Отец сказал:

– В понедельник пойдешь в училище. Ты должен отлично учиться, иначе я сдеру с тебя шкуру. За каждую четверку я буду отпускать тебе вразумление, за каждую пятерку поощрение. Ешь.

Мать кивала мне головой: ешь, ешь.

Мне расхотелось и есть, и пить, но я ел и суп, и котлеты, и пил чай, чтобы, чего доброго, не рассердить отца.

Он неторопливо, маленькими глотками пил темный чай и подбирал ложечкой со стеклянного блюдечка золотистый мед. Отец смотрел мимо меня, куда-то в стену, жесткими глазами. Мать молчала. Она знала, что, если заговорит за столом со мной, отец нахмурится и спросит:

– Что ты сказала, Мария?

А если она попробует завести с ним разговор, он еще больше нахмурится:

– Не веди разговор при мальчишке.

Наконец отец допил чай. Он полез в карман и достал сложенную бумагу.

– Вот тебе расписание. Прочти и распишись.

Я схватил бумагу и прошмыгнул мимо отца. На листке четким почерком было написано:

Расписание дня

сына военного капельмейстера Сергея Тучкова.

6 часов. Вставать, умываться с мылом.

6 часов 30 минут. Играть на трубе перед завтраком.

6 часов 45 минут. Завтракать.

7 часов. Играть на трубе после завтрака.

По субботам в 7 часов 15 минут. Вразумление.

Я знал, что за "вразумление"! Отец снимал кожаный пояс и начинал экзекуцию. Он считал, что таким образом рассчитывается со мной за все грехи вперед. Это не мешало ему отпускать "вразумление" и в другие дни за отдельные, непредусмотренные проступки. Я читал дальше:

8 часов. Идти в училище, заниматься с усердием и прилежанием.

3 часа. Быть дома, готовиться к обеду. Вымыть руки с мылом и играть на трубе.

3 часа 30 минут. Обедать в семье. Громко не жевать.