– Я думал, там Финк-Ноттль.

– Его там нет.

– Вижу.

– Вы ожидали найти Гусика в шкафу?

– Да.

– Правда?

Наступило молчание.

– Что-нибудь передать, если я случайно с ним встречусь?

– Да. Передайте, что я сверну ему шею.

– Свернёте шею?

– Да. Вы глухой? Сверну шею.

Я миролюбиво кивнул.

– Понятно. Свернёте шею. А если он спросит, за что?

– Он знает, за что. За то, что он мотылёк, который играет женскими сердцами, а затем выкидывает их, как старые перчатки.

– Ладно, передам.
– До сих пор я понятия не имел, что мотыльки ведут подобный образ жизни. Век живи, век учись.
– Я имею в виду, передам, если увижу.

– Благодарю вас.

И он стремительно удалился, сильно хлопнув дверью, а я положил книгу на колени и задумался над причудами истории, которая сама себя повторяла, если так можно выразиться. Я имею в виду, данная ситуация была точь-в-точь такой же, как несколько месяцев назад в Бринкли-корте, когда Тяпа Глоссоп ввалился ко мне в комнату, преследуя ту же цель, которую сейчас поставил перед собой Родерик Споуд. Правда, Тяпа, если не ошибаюсь, собирался вывернуть Гусика наизнанку и заставить проглотить самого себя, в то время как Споуд хотел свернуть ему шею, но для Гусика это не имело принципиального значения.

Само собой, я понял, что произошло. Хотите верьте, хотите нет, я ожидал подобного развития событий. Из моей памяти ещё не стёрся рассказ Гусика о том, как Споуд предупредил его о своём намерении переломать ему все кости, если когда-нибудь он обидит Медлин Бассет. Несомненно, Споуд тщательно расспросил её обо всём за чашечкой кофе и теперь горел желанием выполнить обещанное.

Глупее всего, я до сих пор не имел ни малейшего представления, что же такое могло случиться, хотя, судя по ярости Споуда, произошло нечто из ряда вон выходящее, и Гусик сделал очередную вопиющую глупость. Ситуация, как вы понимаете, хуже не придумаешь, и если б только я мог как-то её изменить, можете не сомневаться, я не преминул бы вмешаться в развитие событий, но так как я понятия не имел, в какие события надо вмешиваться, я решил, что всё должно идти своим чередом. С легким вздохом я уткнулся в книгу, и только почувствовал, как по моей коже побежали мурашки, когда загробный голос произнёс: «Послушай, Берти!», и я подскочил в кресле, задрожав как осиновый лист.

По правде говоря, я подумал, что какое-то семейное привидение пришло по мою душу. Всё ещё дрожа, я осторожно оглянулся и увидел Огастеса Финк-Ноттля, вылезавшего из-под кровати.

Неожиданно обнаружив, что мой язык запутался в миндалинах, чуть меня не удушив, на какое-то время я лишился дара речи и способен был лишь издавать нечленораздельные звуки, глядя на Гусика вытаращенными глазами. Впрочем, даже взгляда вытаращенными глазами было достаточно, чтобы понять: придурок слышал нашу беседу со Споудом до последнего слова и прекрасно понимал, что, попадись он ему в руки, песенка его будет спета. Волосы у Гусика стояли дыбом, глаза бегали в разные стороны, нос дёргался. Примерно так же выглядел бы кролик, со всех ног улепётывающий от лисицы, конечно, за тем исключением, что у кролика не могло быть очков в роговой оправе.

– Слава богу, пронесло, - пискнул он дрожащим голосом и направился к двери на негнущихся ногах.
– Если не возражаешь, я запру дверь. Он может вернуться. Ума не приложу, как ему не пришло в голову заглянуть под кровать? Мне всегда казалось, диктаторы ничего не забывают.

С некоторым трудом я выпутал язык из миндалин.

– Кровати и диктаторы меня не волнуют. Что произошло у вас с Медлин Бассет?

Он поморщился.

– Если не трудно, давай не обсуждать эту тему.

– Нет, трудно. К тому же это единственная тема, которую я намерен обсуждать. С какой стати она расторгла помолвку? Что ты опять натворил?

Он снова поморщился, словно я отдавил ему больную мозоль.

– Понимаешь, я не сделал Медлин ничего плохого. Всё дело в Стефани Бинг.

– В Стефи?

– Да!

– Что плохого ты сделал Стефи?

Он явно смутился.

– Я: гм-м-м: по правде говоря: э-э-э: сейчас-то я понимаю, что совершил ошибку, но в тот момент: видишь ли:

– Кончай мямлить.

Он судорожно вздохнул и с трудом взял себя в руки.

– Не знаю, помнишь ли ты, Берти, о чём мы разговаривали перед обедом: ты ещё согласился, что записную книжку Стефи должна носить с собой: я тогда предположил, она, возможно, прячет её за резинку чулка: мы ещё обсуждали:

Всё поплыло у меня перед глазами. Я понял, на что он намекает.

– Ты не?:

– Вот именно.

– Когда?

Он снова смутился.

– Как раз перед обедом. Если не забыл, она пела в гостиной народные английские песни. Когда я спустился вниз, Стефи сидела за пианино: одна. По крайней мере я решил, что она одна: и внезапно мне пришло в голову, у меня появилась шикарная возможность: понимаешь, я не знал, что Медлин, хоть её и не было видно, тоже находилась в гостиной. Она зашла за ширму в углу, чтобы достать ноты из сундука: и: ну, короче говоря, как раз когда я: как бы это сказать?: как раз когда я начал действовать, она вышла из-за ширмы: и: в общем, сам понимаешь : я имею в виду, только вчера я объяснялся с Медлин по поводу мушки в глазу, а сегодня: короче, мне не удалось отговориться. Вот и всё. Ты умеешь связывать простыни, Берти?

Честно признаться, я не совсем понял, как говорит Дживз, столь резкого поворота мысли.

– Связывать простыни?

– Пока вы со Споудом разговаривали, я лежал под кроватью, обдумывая ситуацию, и понял, что у меня нет другого выхода, как связать простыни с твоей кровати и спуститься по ним из окна. Я читал про такое в книгах и один раз даже видел в кино. Затем я возьму твою машину и уеду в Лондон. А там видно будет. Может, отправлюсь в Калифорнию.

– В Калифорнию?

– Она в семи тысячах миль отсюда. Вряд ли Споуд последует за мной в Калифорнию.