Что всякой логики сильнее Прекрасной

женщины слова.

Я испытал эту истину на себе. Я мог бы сказать этой замаскированной красавице, что дружба и любовь - родные сестры и что при старом муже молодой друг опаснее врага, что жить в свете и презирать мнением света не может никто, потому что общее мнение почти всегда или, по крайней мере. очень часто имеет своим основанием истину, что сплетни злых старух, вздорная болтовня молодых барынь и вранье пустоголовых ветрогонов никогда не повредят репутации женщины. если она желает искренно исполнять свои обязанности, что, жалуясь на злословие людей, мы почти всегда более или менее даем повод к этому злословию и что народная пословица: "Дым без огня никогда не бывает" хотя и не русская, а часто сбывается на святой Руси. Теперь все бы это пришло мне в голову, но тогда я думал совсем не о том, прислушиваясь с большим вниманием к голосу голубого домино, я уверился под конец что со мною разговаривает Днепровская. "Боже мой, как она мила! думал я.
– Как все то, что она говорит, справедливо! Сколько ума, сколько прелестей!.. Но неужели она притворилась больной для того только, чтоб съездить домой и переодеться?.. Уж не ошибаюсь ли я?.."

– Мне кажется, прекрасная маска, - сказал я, - мы не давно с вами познакомились - месяца два или три - не более? Не так ли?

– О, нет! Мы давно знаем друг друга, и если вы не Отречетесь от ваших собственных слов...

– От моих слов?

– Да! Или, что почти одно и то же, если вы всегда гово рите правду...

– Я никогда не лгу.

– Это испытать нетрудно, - сказала маска, распахнув свое домино.
– Смотрите. Черный бархатный спенсер, отделанный как гусарский доломан, золотыми шнурками, напомнил мне тотчас мою первую встречу с Днепровской.

– Так это вы?
– вскричал я.

– Вы узнали это платье?

– С первого взгляда. Да неужели это то самое?

– Да!
– отвечала Днепровская вполголоса.
– Я берегла его. Оно было на мне, когда мы встретились с вами в первый раз. "Ну, - подумал я, - какому другу-мужчине пришло бы это в голову? То ли дело друг-женщина!"

– Скажите мне, - продолжала Днепровская, - за что вы нас покинули.

– Я так занят службою...

– Александр Михайлович! Я вижу сквозь вашу маску, что вы покраснели. Зачем говорить неправду! Признайтесь, мой ласковый прием, моя откровенность до смерти вас перепугали? Что ж делать! Притворство мне вовсе несродно: с первого взгляда я почувствовала к вам дружбу и не хотела скрывать этого чувства. Если б вы не были женихом, то, быть может, и я не была бы так откровенна, но вы почти женаты, я замужем, так для чего же было мне хитрить и прикидываться равнодушною, когда я от всей души обрадовалась, увидя вас в моем доме. Вы не умели понять меня, Александр Михайлович, и, как честный человек, решились не ездить к женщине, которой вы имели несчастье понравиться, - не правда ли? "Проклятый барон!
– подумал я.
– Он все ей пересказал".

– Теперь я, кажется, уверила вас, - продолжала Надина, - что дружба - не любовь. Хотите ли быть моим другом?
– прибавила она таким робким голосом, с таким обворожительным чувством боязни и любви, что я, увлеченный минутным порывом, сказал с восторгом:

– Хочу ли я быть вашим другом?.. О, с радостью, с блаженством!.. Днепровская молча протянула ко мне руку и отвернулась: она хотела скрыть от меня свои слезы, но я видел, точно видел, как они капали из-под маски на ее белый батистовый платок. Я покрывал поцелуями эту прелестную ручку, которую держал в своей руке, и чувствовал сквозь перчатку, что она холодна как лед. Несколько минут мы не говорили ни слова.

– Вы будете к нам ездить?
– шепнула наконец преры вающимся голосом Надина.

– Какой вопрос!

– Честное слово?

– Клянусь вам...

– Не клянитесь, а приезжайте завтра вечером. Но тише! Кажется, сюда идут. Князь Двинский и приятель мой Закамский, оба без масок, подошли к дверям комнаты, в которой мы сидели.

– Полно, князь, перестань!
– говорил Закамский. Как тебе не стыдно!

– Напротив, мой друг! Очень стыдно. Ребенок свел ее с ума, а я... ах, черт возьми!..

– Да с чего ты взял?

– С чего?.. Послушай, Закамский! Если б дело шло о Горации или Виргилии, даже о французской словесности, то я бы не пикнул перед тобою: ты человек ученый - тебе и книги в руки. Но дело идет о женщине, так теперь твоя очередь, извольте, сударь, молчать: эта грамота вам не далась! Да помилуй, разве ты слеп? С тех пор, как твой благочестивый Грандисон побывал у нее в доме и вдруг перестал ездить, что с ней сделалось? Куда девалась ее любезность и эти розовые щечки, которыми ты так любовался?

– Да, это правда, она похудела, но разве это чтонибудь доказывает?

– Конечно, ничего, да почему же всякий раз, когда назо вут при ней по имени твоего приятеля, эти бледные щеки становятся опять розовыми?.. И бывает же счастье людям, которые не умеют им пользоваться!

– Все это вздор, князь! Правда только, что она с некоторого времени почти всегда нездорова. Вот хоть сегодня, полчаса не могла пробыть в маскараде.

– А что? Ты думаешь, она уехала домой?

– Я сам видел.

– И я видел, да не верю. Тут есть какая-нибудь хитрость. Хочешь ли в заклад?.. Она опять здесь, только в маске.

– Почему ты это думаешь?

– Так, мне кинулся в глаза один розовый башмачок... Или я вовсе в этом толку не знаю, или эта ножка... Да погоди, дай мне только еще раз повстречаться...

– Злой человек!
– шепнула Надина.
– Они идут сюда... Пойдемте в залу. Мы сошлись в дверях с князем; он вежливо посторонился, взглянул с улыбкою на голубое домино Днепровской, потом на меня и шепнул что-то своему товарищу.