– Как будто тысяча гусей умирает.

– Эй, Хэнк! – Теодор бежал к ним, размахивая несчастным инструментом. – Ты слышал? – Он выдал еще пять нот, одну хуже другой. – Тебе понравилось? Я стал лучше играть, правда?

Мальчик смотрел на Хэнка, как будто ожидал, что тот ему сейчас орден повесит.

Хэнк молчал как убитый и разглядывал Теодора, как миссис О'Лири, должно быть, смотрела на большой пожар Чикаго – с изрядной долей раздражения и покорности судьбе.

Теодор же, естественно, ничего не заметил и жизнерадостно продолжал:

– Я хотел бы...

Хэнка и Маргарет одновременно подбросило на месте, и они подскочили к ребенку, вместе вскрикнув:

– Остановись!

Хэнк успел зажать ему рот. Теодор смотрел на них поверх загорелой руки Хэнка широко раскрытыми глазами.

– Понимаешь, что ты мог сделать?

Теодор кивнул, и тогда Хэнк осторожно убрал руку.

– Прошу прощения, – сказал мальчик, опустив голову. – Я чуть не использовал свое последнее желание, да?

Маргарет обняла его за плечи.

– Теодор, ты дал нам слово, что ты обязательно поговоришь с нами прежде, чем загадаешь последнее желание.

Маленькое веснушчатое личико посерьезнело. Мальчик кивнул.

– А мы, в свою очередь, обещали не говорить больше о том, чтобы покинуть остров. Так мы договорились.

Теодор опять кивнул, и она потрепала его по плечу.

– Я знала, что ты не забудешь.

– У меня ведь уже лучше получается, да?

Мальчик поднес гармонику к губам и стал дуть с такой силой, что его лицо сразу покраснело.

Маргарет содрогнулась, а Хэнк отвернулся.

– Хэнк, ну скажи что-нибудь. Уже неплохо звучит? Я ношу твою кепку задом наперед для удачи и очень стараюсь.

– Уже получше, парень, – медленно повернулся к нему Хэнк.

– А Лиди страшно злится. Говорит, что я так громко играю, что кокосы падают с пальм, а один чуть не убил ее.

Наступило неловкое молчание. Хэнк потянулся, ободряюще потрепал Теодора по плечу и сказал:

– Мы потренируемся, хорошо?

Мальчик радостно заулыбался:

– Вот здорово! Мне почему-то казалось, что я ужасно играю.

Он повернулся и побежал, но вдруг остановился и повернулся к Мадди:

– Ты зеваешь.

– Да, господин.

– Ты хочешь обратно в свою бутылку?

– Хотелось бы, хозяин.

В бутылке хорошо. Тихо, спокойно. Никаких споров, никаких концертов для гармоники соло. Теодор достал из кармана штанов бутылку и протянул руку вперед.

– Оставь ее здесь, Теодор, – сказала Маргарет, – я ее сохраню.

Мальчик посмотрел на бутылку, потом на Мадди. Тот с радостью кивнул, так как женщина внушала ему доверие.

Теодор поставил бутылку на камень рядом с джинном и побежал, размахивая гармошкой.

Мадди удовлетворенно вздохнул и стал парить над горлышком.

«Домой», – подумал он с удовольствием. Там ждут его покой и хорошая книга. Его пурпурный дым сгущался и закручивался спиралью, которая концом упиралась в ворота его прибежища. Последнее, что он слышал, были отдалявшиеся звуки губной гармошки.

Маргарет сидела на камне и разглядывала белый песок пляжа под ногами. Воздух стал тяжелее, потому что солнце поднялось выше, лучи его стали жарче. Она чувствовала, как сильно припекает затылок.

– Он совсем не ребенок, – сказал вдруг Хэнк.

Она подняла глаза. Оказалось, он наблюдает за Теодором.

– Это карлик пятидесяти лет от роду.

Маргарет понимала, что он чувствует. За последнее время она тоже усвоила, что дети – совсем непонятные существа.

– Нелегко смириться с тем, что тебе нанес поражение пятилетний ребенок, не так ли?

Хэнк ничего не ответила На вид он был так же непоколебим, как скала, на которой сидел.

– Ах да, я забыла. Признать поражение еще труднее.

Казалось, он с удовольствием пронзил бы ее взглядом.

– Почему же? Я признаю справедливые замечания и веские доводы.

– Неужели? Какие же, например?

– То, что я прав, а ты нет. – Он злорадно усмехнулся.

– У тебя одна песня.

– Да, милочка. Я – само постоянство.

Она встала со своего места и подошла к бутылке. Три желания. Маргарет подняла ее и осторожно повертела в руках. Кому сказать! Она держит в руках бутылку с настоящим джинном. Маргарет подумала, что дома ей никто бы не поверил. Если она вообще когда-нибудь доберется домой.