Небольшое аккуратное лицо Довгаля покраснело, голос у него дрожал, он вышел из-за стола и наступал на Власихина, и Власихин как будто только сейчас понял, что его судят, и отступил вдруг, оторопел. Довгаль же произнес уже тише и спокойнее:

– Когда пролетарии всех стран не то что личное, а всяческое различие между собою ликвидируют и, будь то татарин либо француз, все нации соединятся в одно пролетарское целое - это какая же получится сила? И какая правда? И какая настоящая жизнь пойдет вместо нонешней подделки? Вот к чему Власихин глухой оказался - к правде всех правд к справедливости всех справедливостей! Вот почему он и сынов своих спрятал от священного долга мировой революции, навсегда опозорил их! Мы не только что от себя - от имени его детей его судим! И нам власихинская справедливость не нужна - нужна своя собственная! Ясно и понятно!

– Товарищ Довгаль, высказался? До конца?
– спросил Брусенков.

– До конца!

– Какую же ты после всего предлагаешь меру подсудимому?

– Народ скажет какую...
– проговорил Довгаль.
– Скажет ясно и понятно...

– А меру надо было тебе высказать, Лука!
– сказал Брусенков Довгалю, когда тот сел за стол.
– Говорил ты ладно, но не до конца. Он ведь крепкий, Власихин. Ты, может, и не знаешь, какой он крепкий! Его сперва надо отделить от его же слов, от всяких воззваний, как овечку от стада. После уж, когда он один останется...

И Брусенков поднялся и громко повторил то, на чем кончил Довгаль:

– Ясно и понятно!
– повторил он. Замолк на минуту.

– Он-то непонятный, Власихин сам...
– сказали на площади.

На этот голос тотчас отозвался другой:

– Стрелить его - враз понятный сделается!

Брусенков подтянул рубаху, поясок на поджаром своем туловище, поднял руку. Откашлялся.

– Товарищи! Правильно было сказано - уже понятно все. Но как обвинительная речь поручена мне...

Огибая дом главного штаба, появился верховой с берданкой за плечами. В нем тотчас узнали дозорного со Знаменской дороги.

Дозорный спешился перед крыльцом, бросив повод на шею невзрачного пегого мерина, и, припадая на одну ногу, приблизился к Брусенкову. Должно быть, эта неровная походка пожилого, не совсем здорового человека и торопливость, с которой он двигался, весь его значительный вид тотчас объяснили, зачем он прискакал, почему спешит.

Он не сказал ни слова, а на площади уже закричали:

– Мещеряков прибыл!

– Главнокомандующий!

– С армией, или как?

– Так точно, Мещеряков, товарищ главнокомандующий прибыли! отрапортовал дозорный на всю площадь.

– Видел его? Сам?
– спросил Брусенков.

– Как тебя вижу! Стал на Увале... Оглядывает местность и коням дает отдых. Сейчас квартерный его будет, после, ввечеру, прибудут сами.

– С армией? Или с отрядом только?

– Может, и не с армией. Но - много их. Вершние все. Вооруженные сильно!

– Тогда беги назад, встречай квартирмейстера его! Быстро чтобы!

Дозорный отдал честь, не очень ловко вскарабкался на меринка...

– Судить будем? Или Мещерякова кинемся встречать? Аж на Увал? спросили с площади, но вопрос уже запоздал.

– Ур-ра Мещерякову!

– Ур-ра товарищу!

– Дождались Ефрема! Дождались ведь!
– кричали на площади, и толпа таяла, устремившись в переулок в направлении Знаменской дороги.

– Товарищи! Граждане!
– крикнул Брусенков, размахивая картузом.
– Будем приветствовать товарища Мещерякова своей дисциплиной, то есть закончим наш суд! Поймите все - суд должон идти и дальше, как до сих пор он шел!

– Мешкать-то к чему? Старики! Куда подевались?! Бегите по избам за хлебом-солью!

А Брусенков тоже кричал все громче и громче:

– Пусть которые пойдут приготовятся к встрече! Но масса-то, товарищи, масса-то - она же здесь должна завершить свое дело!

– Корову, старики, может, обуем, да и выведем ее встречь на Знаменскую дорогу?

– А это кто гудёт? Какая контра?

Власихин тоже крикнул "ура", но крик его обернулся на шепот... Он подался было с крыльца - маленький конвоир преградил ему дорогу. Заслоненный фигуркой конвоира чуть выше пояса, Власихин вытирал на лице пот и улыбался странной, растерянной улыбкой.

В одно мгновение он оказался забытым и толпой и судом и как будто сам о себе забыл что-то - хотел и не мог вспомнить... Поглядел на Довгаля - тот, не успев еще остыть от своей суровой речи, уже чему-то смеялся.

И только один человек о Власихине не забыл. Брусенков не забыл о нем.

Он и конвоиру дал знак, чтобы удержал Власихина на крыльце, и во что бы то ни стало снова хотел сделать из толпы суд.

– Товарищи! Граждане! Какой может быть революционный порядок, когда мы ровно дикие сделались?
– спрашивал он с надрывом.
– Поглядите на себя, товарищи, ведь вы же - суд!