Шрифт:
— Ты обленилась, — заметил он, сбрасывая туфли и зарываясь пальцами ног в прохладный песок. — И на мол не полезла!
— Я обленилась, — подтвердила она.
Они скинули одежду и подошли к воде.
— Не толкайся!
— Пошли. Давай, кто быстрее до скал?
На этот раз он выиграл.
Они нежились на пограничных столбах Атлантики, как любая купающаяся парочка, в любую эпоху и в любой стране.
— Я могла бы остаться здесь навсегда.
— По ночам тут бывает холодно, а если будет буря — можно подхватить простуду, или тебя смоет в океан.
— Я имею в виду, — поправила она, — если бы все было как сейчас.
— Verweile doch, du bist so schon note 18 , — вспомнил он. — Фауст на этом проиграл пари, помнишь? Так же проиграл бы и Спящий. У Юнгера есть стихи об этом… Эй! Что с тобой?
— Ничего.
— С тобой что-то не так, девочка. Даже я это вижу.
— А если и так, что с того?
— Как это что? Все! Скажи мне.
Ее рука протянулась мостом между их камнями и встретила его руку. Он повернулся на бок, и молча смотрел на атлас ее мокрых волос и слипшиеся ресницы, смуглые пустыни щек, кровавый оазис рта. Она сжала его пальцы.
Note18
Остановись, мгновенье, ты прекрасно. (нем.).
— Давай останемся тут навсегда, — подхватим простуду, и пусть нас смоет в океан.
— Ты хочешь сказать…
— Мы могли бы сойти на этой станции.
— Может быть. Но…
— Но тебе это нравится? Нравится большая шарада?
Он смотрел в сторону.
— Я думаю, ты был прав, — сказала она, — в тот вечер, много лет назад.
— Какой вечер?
— Тот вечер, когда ты сказал, что все это шутка — что мы последние живые люди на Земле, пляшущие перед машинами, которыми управляют негуманоидные существа, по неизвестным причинам решившие нас изучить. Кто мы такие — разве мы волны на экране осциллографа? Мне надоело быть объектом наблюдения.
Он по-прежнему смотрел в сторону моря.
— А я, пожалуй, полюбил Круг, — ответил он наконец. — Вначале я относился к нему амбивалентно. Но несколько недель/лет тому назад я посетил место, где раньше работал. Оно стало… совсем другим. Больше. Эффективнее. Но дело не только в этом. Не только в том, что там много вещей, до которых я не мог бы додуматься лет пятьдесят-шестьдесят назад. У меня там возникло странное чувство. Со мной был директор по технологиям — маленький болтун по имени Тенг, он ныл и плакался почище Юнгера, а я смотрел на эти тандем-резервуары и на ярусы аппаратов, выросших из скорлупы нашего старого здания — словно как из чрева матери — и вдруг почувствовал, что когда-нибудь что-нибудь родится из всей этой стали и пластика, и пляшущих электронов, в таком вот нержавеющем и недоступном месте, — и это что-то будет так прекрасно, что я хотел бы там присутствовать, чтобы его увидеть. Вот такое чувство у меня возникло. Но если бы это мгновение можно было остановить… Во всяком случае, Круг дает мне билет на спектакль, который я хочу увидеть.
— Милый, — сказала она, — только предвкушения и воспоминания наполняют сердце, текущее мгновенье — никогда.
— Возможно, ты права.
Он сжимал ее руку все крепче, пока сокращалось расстояние между их глазами. Нагнувшись над водой, он стал целовать алую влагу ее губ.
Verweile doch…
…Du bist so schon…
Этот Бал должен был превзойти все Балы. Неожиданное объявление о браке Элвина Мура с Леотой Матильдой Мейсон прогремело на рождественском празднике Круга и обернулось гвоздем сезона. После пышного обеда и обмена драгоценными безделушками свет в зале померк. Гигантская елка сверкала над прозрачным пентхаусом, как галактика, и ее огни дробились во всех каплях, растаявших на потолочном стекле.
Все часы Лондона били девять.
— Поженились на Рождество — разойдутся в двенадцатую ночь, — сказал кто-то в темноте.
— А что они покажут на бис? — прошептали с другой стороны.
Их сопровождали смешки, то и дело кто-нибудь перевирал рождественские песенки. Без сомнения, за сценой раскручивалась спираль интриги.
— Сегодня мы странно выглядим, — сказал Мур.
— Мы танцевали в морской могиле, — ответила Леота, — когда их рвало на ковры от страха.
— Круг стал не тот, — вздохнул он, — заметно не тот. Сколько новых лиц ты насчитала? И сколько старых исчезло? Трудно сказать. Куда уходят состарившиеся Спящие?
— На кладбище слонов? — предположила она. — Кто их знает?
— Сердце — кладбище гончих, — процитировал Мур,
— Скрывшихся с глаз охотничьих.
Любовь здесь покрыта глазурью смерти, Сюда псы приползают умирать…
— Это стихи Юнгера? — спросила она.
— Да. Почему-то сейчас вспомнились.
— Лучше бы не вспоминались. Мне не понравилось.
— Извини.
— Кстати, а где Юнгер? — поинтересовалась она, когда тьма отступила и окружавшие оживленно задвигались.
— У пунша, наверное, — или под столом.
— Но еще слишком рано… быть под столом, я имею в виду.
Мур сменил тему.
— Слушай, а что мы вообще здесь делаем? — захотел он узнать. — Зачем мы поехали на этот Бал?
— Потому что сейчас сезон милосердия.
— А также веры и надежды, — фыркнул он. — Ты решила быть сентиментальной? Ладно, я тоже буду сентиментален. В сущности, это тоже удовольствие.
Он поднес ее руку к своим губам.
— Прекрати.
— Хорошо.
Он поцеловал ее в губы. Кругом засмеялись.
Она вспыхнула, но осталась сидеть.