Он сбегал вниз по лестнице, - перегнувшись через перила, саперный подполковник громко говорил, отдувался:

– ...и никого не выпускай тоже!.. Вовсе... дверей не отпирай! Понял?

И он поднял голову, увидал Саньку, пошевелил бровями.

– Дай-ка лучше ключ сюда!.. Мне дай ключ! Давай!

Швейцар подымался вверх, подбирая спереди полы ливреи.

Заперли! И радость тайком пробежала под грудью, и Санька неспешно шагнул с последних ступенек в шум голосов внизу в вестибюле, люди быстро, глухо говорили все вместе, в пиджаках поверх ночных рубашек. В купальном халате, с актерским лицом, толстый тряс серыми щеками и говорил: "Погром, погром, кишиневский погром... кишиневский..."

– Где же полиция? Где полиция?
– дама дергала Саньку за руку, придерживала на груди капот.
– Скажите, что же смотрят?

Мужчины теснились к стеклу двери, присели, головы в плечи.

– Да не напирайтеся на дверь!
– вернулся швейцар. Он отталкивал, пихал ладонью в грудь людей, а они не отрывали раскрытых глаз и пятились.
– Да камнем кто шибанет, и тогда...
– швейцар вдруг оглянулся на топот за окном.

– Казаки! Казаки!
– крикнули сзади.

Швейцар схватился за вторую дверь, Санька помог отодвинуть людей и помог припереть дверь, хоть и не надо было. Швейцар вертел ключом, он глянул на Саньку и чуть мотнул головой, сказал тихо:

– Пятьдесят второй?
– и мотнул головой, чтоб идти.

Санька шел за швейцаром, и мутный воздух бился в груди, и как будто задохнулась голова и ноги не свои, чужие пружины. Швейцар снял с доски ключ, пошел на лестницу. Санька шел рядом, и ноги поддавали на каждой ступеньке. Швейцар открыл номер, пустой, прохладный, и вот дверь, угловой балкон.

– Отсель видать, - сказал швейцар тихо. Санька глядел из безопасности, со второго этажа, швейцар стоял рядом.

– Скамейку из сада волокут, ух ты, мать честная!

Казаки стояли в строю на той стороне у городского сада, казачий офицер переминался на лошади, а впереди густая толпа, и вон сквозь толпу колышется на руках скамейка, тяжелая, серая - вон четверо несут, к магазину, к ювелирному, Брещанского. И от крика загудели в номере стекла.

– Гляди! Гляди!
– швейцар встал на цыпочки.
– Ух ты! Раз!

"Грум!" - ухнула железная штора в окне магазина. Санька смотрел, как четверо размахивали скамейкой, били, как тараном, другие садили ломами под низ, видел, как стервенели, краснели лица, тискались к окну еще и еще.

– Собьют, собьют, истинный крест, собьют, - шептал швейцар, сносчики, ей-богу, сносчики это... вот истинный Господь, собьют...

Вдруг камень ляпнул в большие часы над тротуаром, и стекло дребезгом посыпалось сверху, и пустота с палочкой оказалась в часах, как обман. И в часы полетела палка - обрезок трубы, под часами уж пусто, и еще, и еще летят камни в часы, и вдруг все сперлись, хлынули к окну.

– Говорил, собьют!
– кричал швейцар.
– Ух лезут!

"Что ж я мог бы сделать? Что сделать?
– и Санька топнул ногой, и нога дернулась и подкинула Саньку.
– Фу, черт!" - Санька отошел от окна, шагнул шаг и снова круто повернул к окну.

– Пойду, пойду!
– громко заговорил Санька.
– Есть ход? Есть?
– дергал он швейцара за плечо. Швейцар глядел.

– Чего это?

– Ход, ход! Ну, черный ход, есть? Есть же? Я не могу, понимаешь?

– Насчет чего идти?
– Швейцар мигал глазами.
– Куда же идти?

– Пошли!
– Санька схватил швейцара под локоть.

– Ну-ну... чего? Не надо.

Они вышли на лестницу, снизу подымался густой говор, крик, и колкой икотой всхлипывала женщина:

– Айп!.. айп!

Санька рвался за швейцаром через людей, сквозь слова и крики, мимо этого вопля женского.

– Да здесь, здесь, в двух шагах, на Круглом базарчике убивают! губами выпихивает слова совсем белый человек.
– Пойдите, - мотнул вверх головой, - от меня видно, - и сверху втек холод в Саньку, но он рвался за швейцаром.

– Да не лезь так, - и швейцар в узком коридорчике рвал пальцем за крахмальный воротник, и Санька срывал, выпутывал воротник, галстук. Остановился, обрывал манжеты.

– Стой! Картуз, сейчас картуз! Стой тут!
– и швейцар бросился бегом назад. Санька чувствовал, как руки то слабели, то рвали полотно, как бумажку; швейцар уже надевал картуз Саньке на голову.

– Ворот вздыми - так! Хорош!
– Швейцар отомкнул дверку, ступенька вверх, вот дворик, и вон через забор высокий дом в проулке и люди во дворике вверху - там балкон, и люди мечутся на балконе в четвертом этаже, в высоте. Санька подошел к воротам, и вся кучка людей присунулась к нему, вцепилась глазами. И дворник, с бляхой - дворник.

– Кто есть?

– Пусти, по делу, ведено!
– Швейцар, должно быть, кричит. Санька смотрел только на ворота, и дух колом стоял в горле. Дворник лез ключом в замок и прицеленным взглядом держал Саньку.
– Пущай смело, свой человек!