Потом я выпил горький чай и немного поел. Хотя лихорадка прошла с наступлением дня, тупая головная боль мучила меня по-прежнему. Большие темные тучи двигались с севера, и я словно чувствовал, как они давят на лес. Не успели мы собрать посуду и упаковать вещи, как пошел дождь: крупные холодные капли пробивали листву и падали нам на головы. Мастер Йувейн заметил, что в лесу было бы суше, чем на открытой дороге, и предложил остаться здесь на день.

– Нет, – сказал я. – Мы не можем отдыхать, пока не доберемся до Трайи.

Мастер Йувейн, который иногда мог быть очень упрямым, покачал головой.

– Ты устал, Вэль. И лошади тоже устали.

В конце концов именно состояние лошадей заставило меня согласиться. Им пришлось много миль проскакать без отдыха, а зерно они в последний раз получали в замке герцога Горадора. Травы не хватало – особенно Эльтару, которому требовался овес, чтобы поддерживать силы в огромном теле. Последние два дня он намекал, что голоден, но я не прислушивался. Поэтому я решил, что предложение мастера Йувейна вполне разумно, и, невзирая на протесты Мэрэма, отдал лошадям большую часть овса, служившего нам для приготовления утренней каши. Я напомнил ему, что у нас есть еще сыр и орехи, а также немного сухих бисквитов.

Дождь с каждым часом усиливался. Мы съежились под ненадежной защитой деревьев, прислушиваясь к каплям, что барабанили по листьям. Я был очень рад плащу, который подарила мне мать, – завернулся в него и еще надел белый шерстяной шарф, связанный бабушкой. Через некоторое время достал подаренные Джонатэем шахматы и сыграл несколько партий с Мэрэмом и Атарой. К моему удивлению, она все время выигрывала, хотя я и не подозревал, что сарнийцы увлекаются шахматами. Я мог бы списать свою плохую игру на головную боль, но не хотел омрачать ее победы.

– Может, ты со мной сыграешь? – спросила Атара у Мэрэма после того, как я сдал четвертую партию. – Чего зря сидеть?

– Нет, спасибо. С удовольствием посмотрю, как Вэль проигрывает.

Мэрэм жалко дрожал под своим красным плащом.

– Я замерз, я устал, я намок… Впрочем, дождь по крайней мере загонит медведей в берлоги. Их вроде пока не видно, а?

– Нет, – сказал я, чтобы подбодрить его. – Медведи не любят дождь.

– И Кейна не видно, и никого другого, да?

Мастер Йувейн и Атара уверили его в том, что леса так же спокойны, как и мокры. Я бы тоже хотел подтвердить это. Но не мог – сам не чувствовал себя в безопасности. С тех самых пор, как я пробудился от ночного кошмара, меня не покидало грызущее чувство, что какая-то тварь охотится за мной, пытаясь уловить мой запах сквозь пелену дождя. Сумерки сгущались, неприятное чувство опасности делалось все сильнее. Я решил свернуть лагерь и с первыми же лучами солнца выехать, невзирая на дождь, лихорадку или усталость лошадей.

Ночью кошмары усилились. Лихорадка вернулась, чай мастера Йувейна помогал плохо. Но я пообещал себе, что утром мы будем в дороге.

До чего противно – тащиться сквозь дождь по мокрым булыжникам! Мир сузился до каменного тоннеля, ведущего на восток через темные зеленые леса под еще более темным серым небом. Мастер Йувейн объяснил, что в Алонии дожди порой идут целыми неделями. Мэрэм громко удивлялся, как это небеса могут вмещать в себя океаны воды. Атара сказала, что в Вендраше дожди проливные, зато непродолжительные. Потом, чтобы нас подбодрить, она запела песню, по идее прогоняющую дождь.

Под вечер мы разбили лагерь в промокшем насквозь лесу. Дождь наконец прекратился. Жаль, что моя лихорадка не прекратилась вместе с ним. Похоже, она завладела моей головой, иссушая все чувства, спекая мозг. Этой ночью мне не снились кошмары только потому, что я не мог спать. Я лежал без сна на холодной сырой земле, ворочаясь и мечтая о том, чтобы небо прояснилось и показались звезды. Но облака оставались плотными и тяжелыми. Жидкий свет утра с трудом пробился сквозь серый туман, скрывавший верхушки деревьев.

– Ты все еще горишь, – сказал мастер Йувейн, потрогав мой лоб. – И ты очень бледный, Вэль. Боюсь, что тебе становится хуже.

По правде говоря, мне было так плохо, что я с трудом мог держать чашку с чаем и даже разговаривать. Я обязан был предупредить друзей о том, что нас преследуют.

– За нами кто-то идет.

Новости встревожили Мэрэма, а Атара удивленно выгнула светлые брови.

– Мы никого не видели с тех пор, как проехали холмы. Почему ты решил, что нас преследуют?

– Вэль чувствует такие вещи, – попытался объяснить мастер Йувейн.

Атара посмотрела на меня долгим испытующим взглядом, а потом кивнула. Казалось, она понимает меня, как никто другой. Она верила мне, верила в меня, и я любил ее за это.

– Ты говоришь, кто-то едет за нами… – пробормотал Мэрэм, стоя у костра и оглядывая лес. – Почему ты нам раньше не сказал?

Я тоже поднялся и оглядел окрестности. Я не говорил ничего, так как сам ни в чем не был уверен, даже сейчас. Только два дня назад, радуясь, что нашел Атару, я открыл себя миру и был поражен красотой неба и земли, свежестью цветов, деревьев и ветра. Но что, если мой дар, усиленный кираксом, открыл меня и для другого? Что, если теперь я чувствую каждую лису, охотящуюся за кроликами или полевками? Что, если теперь я способен воспринять жажду убийства каждого медведя, енота или ласки – и лягушки, охотящейся за мухами, и птицы, выкапывающей червей, и всех существ вокруг нас? Мог ли я ошибиться в этом потоке естественных инстинктов, думая, что кто-то охотится именно за мной?