Это было так ужасно! Молодые люди, должно быть

смеялись, проходя мимо. А этим портнихам и горямало!

Он танцевал с тобою?
– - прервала ее книжечка.

Кто?
– - спросила Жоржетта и покраснела таксильно, что даже плечи ее стали совсем розовыми.

И она произнесла наконец имя, на которое уже четверть часа был устремлен ее взгляд и о котором твердило ей сердце, в то время как губы лепетали о порванном платье.

– - Господин Эдмон показался мне вчера вечером таким печальным! Я издали увидела, что он на меня смотрит. Он не осмеливался ко мне приблизиться, по этому я встала и подошла к нему сама. Ему, конечно, пришлось пригласить меня.

– - Я очень люблю господина Эдмона, -- вздохнула книжечка.

Жоржетта притворилась, что не слышит, и продолжала:

– - Я чувствовала, как дрожит его рука, когда онобвил мою талию во время танца. Он произнес не

сколько слов, жалуясь на жару. Я видела, -как понравились ему розы моего букета, и дала ему одну. В этом

нет ничего дурного.

Ну, разумеется, нет. А потом, когда он бралцветок, его губы по какой-то странной случайности

оказались совсем близко от твоих пальцев. И он незаметно коснулся их поцелуем.

В этом нет ничего дурного, >– - повторила Жоржетта, которая с этой минуты стала беспокойно вер

теться на кровати.
– - Ну, разумеется, нет. Я журю тебя за то, что ты так долго заставила его ждать этого несчастного поцелуя. Эдмон будет очень милым мужем.

Малютка, все более и более волнуясь, заметила только, что упала ее косынка и что ножна высунулась

из-под одеяла.

Очень малым мужем, -- пролепетала она.

Я очень люблю его, --снова начала искусительница.-- И будь я на твоем месте, то, знаешь ли, я бы

охотно вернула ему поцелуй.

ЗКорясетта смутилась. А добрая наставница продолжала:

– - Только один поцелуй. Тихонько... сюда... где его имя. Я не скажу ему.

Дб1вушка поклялась всеми святыми, что ничего подобного она не сделает. И тотчас же, уж не знаю как, страничка очутилась у ее губ. Она сама этого даже не могла понять. И, протестуя всеми силами, она дважды поцеловала начертанное на бумаге имя.

Тут она заметила свою ножку, которая словно улыбалась в солнечном луче. В смущении она стала натягивать одеяло, как вдруг окончательно потеряла голову, услышав звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

Бальная книжечка скользнула среди кружев и ми-том исчезла под подушкой.

Вошла горничная.

ТА, ЧТО ЛЮБИТ МЕНЯ

Та, что любит меня, -- не знатная ли это дама, вся ' в шелках, кружевах и драгоценностях, вздыхающая по нашей любви на софе у себя в будуаре? Или нежная и воздушная, как мечта, маркиза, а то и герцогиня, с капризной и милой гримаской плывущая по коврам в водовороте своих белоснежных юбок?

Та, что любит меня, -- не шикарно ли разодетая гризетка, кокетливо семенящая по улице и подбирающая подол при переходе с тротуара на мостовую, охотясь взглядом за ценителями изящной ножки? Нэ уличная ли это девка, не брезгующая ничьим стаканам, которая сегодня щеголяет в атласе, а завтра еле прикрыта невзрачным ситцем, и в сердце которой всегда найдется щепотка любви для каждого?

Та, что любит меня, -- не белокурое ли это дитя, коленопреклоненное в молитве рядом со своею матерью? Или безрассудная дева, окликающая меня вечерней порой в темноте переулка? Или загорелая крестьянка, провожающая меня взглядом и увлекающая мои мечты в просторы хлебов и зреющего винограда? Или вот эта нищенка, что благодарит менява брошенное ей подаяние? Или та женщина, -- то ли жена, то ли любовница другого, -- за которой я гнался однажды и больше уже не встречал?

Та, что любит меня, -- не дочь ли Европы, светлолицая, как заря? Или дочь Азии с лицом золотистым, будто солнечный закат? Или дочь пустыни, темноликая, как грозовая ночь?

Та, что любят меня, не отделена ли от меня всего лишь тонкой перегородкой? Или она -- за морями? А быть может, между нами звездные миры?

Та, что любит меня, -- родилась ли она на свет? Или умерла добрых сто лет назад?

II

Вчера я разыскивал ее на ярмарочной площади. Был праздник, и улицы предместья кишели разряженным народом.

Только что зажгла иллюминацию. Вдоль главной улицы тянулся ряд желтых и голубых столбов, на которых в раскрашенных плошках метались по ветру огненные языки. В листве деревьев мигали венецианские фонарики. Вдоль тротуаров выстроились многочисленные шатры, красные полотнища которых полоскались в сточных канавах мостовой. В ярком сиянии ламп сверкали свежевыкрашенные бомбоньорки, золоченый фаянс, пестрая мишура витрин.

Воздух был пропитан запахом пыли, пряников и жаренных на сале вафель. Заливались шарманки, под градом оплеух и пинков хохотали и плакали напудренные клоуны. Какая-то душная- мгла окутывала весь этот буйный разгул.

А высоко над этой мглой и над воем этим гамом раскинулось в грустной задумчивости глубокое и прозрачное летнее небо. Ангелы уже зажгли светильники в лазури для какого-то торжественного богослужения, безмолвно совершаемого в бесконечности.

Затерянный в толпе, я изнывал от одиночества. Я шел, провожая взглядом улыбавшихся мне девушек, жалея о том, что они никогда уже больше не встретятся Думая обо всех этих дышащих любовью устах, появляющихся на мгновенье и исчезающих навсегда, я испытывал гнетущее чувство.