– Он действительно отравлен?

– Не имеет значения, - ответил Саф.

– Ни малейшего, - согласился с ним Главный Гонец.

После паузы, в протяжение которой шут глубоко зевал в сложенные лодочкой ладони, Саф пробормотал:

– Впрочем, о случившемся стоит сообщить нашему крикуну. Кто здесь Главный Гонец?

Главный Гонец удрученно развел руками:

– Один я идти не могу.

– Один вы и не пойдете. Мы отправимся вместе, заодно и разомнемся. А вам, Хармана, советую хорошенько присматривать за телом, чтобы оно не сбежало.

Семи лет отроду, Динноталюц, предоставленный попечению двух небывало хлопотливых тетушек, имел обыкновение прятаться от них в укромных уголках необъятного летнего дома, изобилующего всевозможными пристройками, чуланами и чердачными каморками. Обнаружив его исчезновение, тетки подымали на ноги всю прислугу и Динноталюц мог подолгу утолять свое детское тщеславие, упиваясь воплями "Тал, Тал, куда же ты запропастился?" и истыми призывами конюха к его варварскому амулету:

"Дай, копытце, верный знак, Где укрыт мой господин, Господин Кафайралак".

Но однажды - позже Динноталюц узнал, что соответствующие указания поступили от отца, которому пожаловался суровый конюх, потерявший из-за его проделок веру в чудодейственную силу копытца - тетки не пожелали подымать тревогу и он целый день просидел в одном из своих излюбленных укрытий, внимая не то сверчкам, не то птицам (он был не в состоянии разобраться даже в этом, столь сильны были обида и разочарование). Нечто подобное Динноталюц испытывал и сейчас, спустя сорок с лишним лет, лежа на пыльном ковре и притворяясь умершим от неведомого яда, притворяясь, как он понимал, исключительно убого и безыскусно. Ему, конечно же, никто не поверил, и в свете этого уход Сафа и Главного Гонца представлялся неоценимым подарком судьбы, избавившим посла от их обидных колкостей и, вместе с тем, подарившим ему шанс пусть ненадолго, пусть на несколько мгновений, стать единственным благодарным обладателем блеска застенчивости Харманы, не его жены.

Затаив дыхание, Динноталюц осторожно повернулся на другой бок и приоткрыл глаза. Прежде, чем посол успел сообразить, кто это, приподняв край скатерти, вглядывается в вечные сумерки, царящие под столом, будто в сказочной Северной Лезе, до его слуха донесся вздох облегчения и громкий шепот:

– Вам лучше, гиазир Нолак?

– Да, сладенькая, - сказал посол, надеясь, что отвечая шепотом на шепот, он смягчит фривольность своего обращения.

– А вы не хотите оттуда вылезти?

Динноталюц был в восторге - его дерзость осталась безнаказанной и даже заслужила поощрение, ведь ему, по существу, было предложено разделить ее ложество ("Общество" - одернул себя посол), а значит, Хармана находила его приятным собеседником и - как знать!
– возможно, эта приязнь превосходила обычное сочувствие к лысеющему гиазиру из города, чье название давно уже перестало служить трепету врагов и уважению союзников.

– Хочу.

Чтобы не насмешить Харману каким-нибудь неловким движением, Динноталюц, прикидываясь усталым и измученным, очень медленно вылез из-под стола, так же медленно отодвинул свой стул, собрался было на него сесть, но, сообразив, что эта позиция, как сказал бы Нолак, лишена ряда преимуществ соседней, отбросил прочь медлительность и занял место Главного Гонца.

– Вы забыли свою тарелку.

Посол не обладал достаточно точными весами, чтобы измерить, чего в этой монете больше - лукавства или глупости - но, зная, что у него в запасе имеется пара-тройка авров из такого же сплава, без сожаления отплатил Хармане одним из них.

– Рядом с вами несложно забыть и законную супругу.

– Ту самую, которая вчера чуть не овдовела?

– Сегодня она тоже чуть не овдовела, - сказал Динноталюц только затем, чтобы заполнить сосуд беседы чем-либо, отличным от молчания, в которое он рисковал погрузиться, как в изобилующий липкими пенками чан с холодным молоком, надолго, ибо был уязвлен осведомленностью Харманы, проистекающей, как ему подсказывал желчник - жилище вздорных близнецов - из близости с Главным Гонцом, поскольку такие подробности о вчерашней закрытой аудиенции нельзя было получить иначе, кроме как из первых, и притом ничем не связанных, рук.

– Да, когда вы упали, я была уверена, что вам уже не подняться.

Динноталюц приосанился и, подмалевывая своей напыщенной глупости усы назидательности, произнес:

– Отравить человека куда как сложнее, чем лишний разок выпороть придворную даму.

– Откуда вы знаете?

– Но вы и сами...

– Нет, это была просто шутка!

– Положим. Но отчего тогда вы так взволнованы, если не сказать испуганы?

– Думаю, не только меня страшат люди, чья осведомленность переходит границы мыслимого.

"Пожалуй, пристрастное отношение Сафа к этой особе лишено оснований", подумал Динноталюц, отдавая дань изворотливости Харманы, превращавшей их разговор в неритмичное поскрипывание колес дипломатической фуры, в путешествие по эриаготову Хеофору. За оконцем проплывали невнятные пейзажи, освещенные не-луной-не-солнцем, ветряной мор объяснял отсутствие людей лишь отчасти, руины на горизонте скорее всего руинами не являлись и раздраженный обилием новых неприятных впечатлений посол позволил себе быть невежливым: