Я стал листать записную книжку и отыскал телефон Рымаря.

— Слава, привет. Это Белан.

Он удивился:

— Какими судьбами?

— Прихотливыми. Как у тебя? Порядок?

— Трудный вопрос, — вздохнул Рымарь.

— Тогда я задам вопрос полегче. Есть телефон Нины Рычковой?

Он удивился еще сильней:

— Нины? Зачем? Ну, ты хватил! Она, говорят, выходит замуж.

— За кого ж это?

— За одного внешторговца. Нина теперь работает в СЭВе.

Подумать! Сколько я раз проходил мимо здания в форме развернутой книги, в котором разместился Совет Экономической Взаимопомощи — хребет Варшавского Договора! А Нина трудилась в этой конторе.

— Ну что же, надо ее поздравить. Замужество, семья, материнство. Все очень достойно. Какой же номер?

— Сейчас не скажу. Они переехали. В новый терем. Но я постараюсь выяснить.

К вечеру номер был у меня.

Мой телефонный аппарат мне показался черной лягушкой, замершей перед тем, как прыгнуть. Черт бы их взял. Холера им в бок. Жил мирно, никого не цепляя. Так нет же, они без меня не могут. Я горько вздохнул. Вадим, решайся. Выбор у тебя невелик.

Нина Рычкова меня узнала. Кто б мог подумать? Я ободрился.

— Вадик Белан! Конечно, помню. Прорезался?

— Говорят: лучше поздно…

— Чушь говорят. Ты меньше их слушай. Вовсе не лучше. Я скоро женюсь. (Именно так она и сказала. Я подумал, что глагол выбран верно.)

— Слыхал. (В моем голосе прозвучала торжественно скорбная интонация.)

— А как раздобыл ты мой телефончик?

— Слава Рымарь мне его раздобыл.

— Ах, да. Я ж его о тебе поспрошала. Он и назвал твое имя-фамилию.

— Аналогично. Спасибо ему.

— Шустрый жиденок. Ты что, с ним дружишь?

Я ей сказал, что слово «дружба» в этом случае звучит слишком сильно. И тут же подумал: второй раз за день я отвечаю — «это не дружба». При этом я не очень лукавлю. В сущности, так оно и есть. Может быть, я на нее не способен? Стоило бы о том поразмыслить. Я испытал дискомфорт и сказал, что в сфере этнических вопросов — я человек без предубеждений.

— Может, ты сам не без греха? — Она рассмеялась. — Ну ладно, шутка. Меня это не больно колышет. Слышал, наверно, два кирпича с крыши летели? Один говорит: «Интересно, на кого упадем?». Другой отвечает: «Какая разница? Главное, чтоб человек был хороший». Теперь колись: есть какая корысть?

— Само собой.

— Так чего тебе нужно?

— Увидеться.

Она хохотнула:

— И только-то? Оно тебе надо?

— Надо, если я позвонил.

Она была безусловно довольна тем, что моя корысть бескорыстна. Для убедительности я добавил:

— Я тебя видел на этих днях.

— Да? Где же?

Я мысленно себя выругал. Видно, меня понесло — заигрался! Нечего распускать язык. Помедлив, я грустно вздохнул:

— Во сне.

Нина Рычкова опять посмеялась. Потом озабоченно проговорила:

— Ох, этот русский человек… Уж кони — с копыт, а он все запрягает. Так что ты делаешь в воскресенье?

— Что скажешь.

— У отца — сабантуйчик. Придут сподвижники и соратники. Тебя не смущает?

— Меня-то нет.

— Ну, если так припекло, приходи.

Утром воскресного дня я долго стоял под душем и долго брился — я дал себе слово, что выскребу щеки не хуже этого Бесфамильного. Сегодня вечером надо быть в форме. А днем я должен быть недоступен для отрицательных эмоций.

Легко сказать! В середине дня внезапно зазвонил телефон. Я снял трубку.

— Слушаю вас.

— Вадим Петрович?

— Да, это я.

Знакомый голос. Умытый, свежий, можно подумать, что говорит радиодиктор из программы «С добрым утром». Я стиснул зубы.

— Валентин Матвеич из московской Чека.

Я усмехнулся. Особый шик. Этакий ностальгический ветер старой Лубянки времен Дзержинского. Крутая поэзия Революции. Романтика священных застенков. Каждый выпендривается по-своему.

— Я вас узнал. Ну вы и работник. Трудитесь даже по воскресеньям.

— Просто решил, что легче застать. Надумали?

— В воскресные дни я предпочитаю не думать. Только — растительный образ жизни.

Он что-то почувствовал в моем голосе. Какой-то металлический привкус. И принял решение рассмеяться. Самое верное. Школа есть школа.

— До завтра, — сказал хранитель традиций.

Я бросил трубку. Будь ты неладен.

К семи часам с шампанским в руке я появился в Большом Афанасьевском, где обитала семья Рычковых. В широком подъезде за столом сидела пожилая вахтерша и мрачно читала журнал «Огонек». Она спросила, кого мне надо и, услышав мой ответ, помягчела, напомнила: четвертый этаж.