Йони, как звали мальчика, не оставлял прыскающую от смеха Лену нигде, даже крутился в коридоре, ожидая внезапную возлюбленную из туалета, за что получил от сурового на вид отца грозное внушение.

За столом хозяева изо всех сил старались понять корявый иврит свалившихся в их страну с другой планеты чистокровных евреев, но не морщились, не смущались от странных ляпов, терпеливо рисовали непонятое на специально приготовленных листках и сдержанно жестикулировали. Илье эти люди нравились все больше и больше. Да, это были инопланетяне, но очень воспитанные и благожелательные, даже ласковые. Женей завладели ухоженные моложавые женщины ее возраста. Выяснилось, что у четы Валуа четверо детей, Йони младщий. Сыновья учатся в ешиве. Когда кончат учиться? О, это знает только Всевышний. А в армию когда? В армию? Что вы...

Йони показал Лене свою комнату, книги, журналы, издаваемые только этой частью израильского общества и только для людей своего круга.

"Папа, - таращила девочка глаза, когда гости и хозяева вышли на чистую вечернюю улицу этой планеты.
– У него чудовищное представление о мироздании! Я ни за что не поверила бы, что в наш век могут быть такие дремучие невежды в его возрасте. В то же время, он искреннее убежден, что невежды - мы, что все открытия в области всех наук за последние тысячеления уже описаны в Торе, что для ученых раввинов никогда не было ничего нового в развитии человечества. Его отец - что-то вроде профессора. Они занимаются гематрией: кладут иврит на язык цифр, закладывают священные книги в компьютер. Так вот в них, тысячи лет назад, написаны имена таких монстров, как Гитлер и Сталин!"

"Чушь все это, - шептал Илья.
– Подтасовка. Подгоняют древние источники под современность, чтобы не выглядеть так очевидно паразитами."

"Что ты! Он мне рассказал по скольку часов и как старательно они учатся. И вообще он, все они, мне безумно нравятся. Я хочу жить на Ортодоксии! Мне эта планета нравится больше, чем Россия и, тем более, Израиль. Мне плевать, что он воспитан по нашим представлениям идиотом. Это лучше, чем породниться здесь, скажем, с Репами, не говоря об израильтянах. И он уже сделал мне предложение!" "Ты с ума сошла!
– поразилась Женя. Сколько ему лет?" "Восемнадцать. И тут ранние браки. Вы, как тут все заметили, к жизни совершенно не приспособленные, а потому дать мне образование и достойную жизнь не сможете. Поэтому у меня только два пути начать со временем торговать своим телом, чтобы прокормить себя и вас, либо немедленно стать ортодоксалкой и освободить вас хотя бы от заботы обо мне. Выбирайте..."

***

Как говаривал герой Гашека, будут то, что будет, ибо никогда не было так, чтобы ничего не было...

У Лернеров было то, что было, так как не могло быть так, чтобы ничего не было. И когда все более-менее устоялось, настала настоящая беда... 2.

Что же теперь делать?
– напряженно думал Илья четыре года спустя, глядя сквозь приоткрытую в ванную дверь и прозрачную занавеску на нежащуюся под душем молодую женщину, которая тридцать восемь лет считала себя его женой, а теперь выглядела ровесницей его дочери.
– Как легализовать это существо в Израиле, где с подозрением смотрят на малейшее несоответствие оригинала и документа?

Через две недели после агонии умиравшей от скоротечного рассеянного склероза Жени, после ада и вони, уборки постели и квартиры от остатков выпавших седых волос и шелушащейся кожи прошли несколько относительно спокойных дней.

И соседи с изумлением заметили выпорхнувшую из квартиры Лернеров веселую высокую юную брюнетку с сияющими от счастья глазами и длинными густыми волнистыми волосами. Девушка явно поселилась в их подъезде вместо бесследно исчезнувшей геверет Жени. Все знали, что та тяжело больна. Она внезапно резко постарела, едва спускалась на дрожавших ногах по лестнице, держась такими же дрожащими руками за перила с одной стороны и за заботливо поддерживающего ее мужа - с другой. И вот перестала появляться вообще. Ее не увозили на скорой помощи, не хоронили. Ее так быстро и нагло заменили на соблазнительную и неотразимую красотку, что "русским" соседям (прочие вообще едва ли замечали здесь "руситов" все эти годы), оставалось только теряться в страшных догадках.

У достаточно поднаторевшего в нравах израильского общества Ильи не было сомнений, что рано или поздно придется давать пояснения. И отнюдь не соседям... Объясняться придется с полицией. Он остался один на один с неумолимой, судебной системой и с непредсказуемой бюрократией.

На Лену рассчитывать не приходилась. Она уже четыре года жила в Иерусалиме своей семьей. Причем такой семьей, в которой ее родителям места не было. В Ортодоксии она прошла жесточайшую проверку на еврейство и поселилась в том стерилизованном микрорайоне, где познакомилась с добрым сентиментальным Йони - на одном из холмов, опоясывющих еврейскую столицу бело-кремовыми зданиями, каждый балкон которых был приспособлен под сукку, потому не имел никакой крыши над ним, кроме неба. На свадьбе Илья был в черной кипе, постоянно сползавшей с его лысеющей головы, а Женя стеснялась косынки, которой ее украсила мать Йони. Говорить с зятем и его родителями они не могли. На праздненство в огромномзалесобралосьне менее сотни гостей.

Играла только живая музыка, мужчины плясали, женщины, счастливо улыбаясь, стояли вокруг, держа на руках детей. Музыканты изгибались в такт зажигательной еврейской мелодии и тоже радостно скалили ровные белые зубы среди черных усов и бород.

"Инопланетяне...
– шептала мужу прижавшаяся к нему Женя под ласковыми взглядами женщин вокруг.
– Наша дочь вышла замуж за инопланетянина. Мы отдали дочь на другую планету. Это даже не Израиль... Это - марсиане какие-то!.." "Главное, чтобы она была счастлива, чтобы не нам, а ей было с ними хорошо, - повторял Илья.
– И кто тебе сказал, что на этой планете живут хуже, чем на нашей?"

Лена действительно была счастлива. Она изменила облик и образ жизни. Она рожала каждый год по внуку своим новым родителям. Но и бывшие родители должны были приезжать на каждый из многочисленных религиозных праздников. И соблюдать непонятные им ритуалы, казавшиеся иногда дикостью. Но Лена была искренне любима ее красивым мужем.

"Чем вы недовольны, - ласково спрашивала она во время очередного визита, глядя на удрученно и отчужденно сидящих на ярко украшенном к суккоту балконе папу и маму.
– Вы предпочли бы ту судьбу, о которой я вам говорила на нашем первом израильском балконе-крыше? Вы не помните, чем мне советовал Владик девять лет назад зарабатывать на хлеб своим никчемным идеалистам-родителям?" "Мы оказались не такими уж никчемными, - защищался Илья.
– На своих мазганах я зарабатываю вдвое больше, чем мне предложили бы в "теплице", а мама..." "Что мама? Убирает чужие квартиры? Нашли чем гордиться! А вы знаете, КТО убирает квартиру у родителей Йони? Бывший профессор Московской консерватории, мамина ровесница. А твоя мама, продолжала она на иврите сидящему на ее коленях двухгодовалому малышу, раздраженно поглядывая на родителей, - никогда не будет убирать чужие квартиры, правда? Потому что твой папа живет в своей стране, а не в чужой. И он не оле, а ученый раввин... И ты у нас сабра. Когда ты вырастещь, будешь учиться в ешиве. Ты и твои дети и внуки будете вести еврейский, а не советско-гойский образ жизни!"