Шрифт:
Просто с Девятого Мая традиционно начиналась весна. Накануне мать всегда мыла окна, открывала рамы. А закрывала их, кстати, перед Седьмым Ноября. Так и жили от праздника до праздника. Как говорит Вика, циклически.
И неожиданно — будто плотину прорвало — хлынули какие-то очень давние воспоминания. Седьмое или восьмое мая шестьдесят-лохматого года, Сигизмунд с другими мальчишками носится по двору, мать моет окно, кричит сверху: «Гошка, на четвереньках не ползай! Опять угваздаешься!»
День такой сегодня, что ли? Сигизмунд ничуть не удивился, когда мать завела разговор о старых кинопленках.
Разговор этот всплывал регулярно. Пару лет назад Сигизмунд рассказал, что сейчас можно переводить восьмимиллиметровые кинофильмы на видео. Тогда только-только эта услуга появилась. Мать загорелась. Кинопроектор — советский дерибас «Русь» — сломался еще в приснопамятные времена. С тех пор пленки валялись невостребованно.
А видеоплейер у родителей был. Сигизмунд презентанул матери на день рождения — тогда же, пару лет назад. В те дни дела вдруг резко пошли в гору — естественно, ненадолго. Успел подарить видак и набор мелодрам. Родители видеоплейером почти не пользовались — побаивались хитрой «вражеской» техники.
И вот мать снова вытащила бобину.
— Давай ее сюда, — сказал Сигизмунд. — В ближайшие дни сделаю.
Ему вдруг показалось, что это очень важно.
В эту ночь Сигизмунду почти не спалось. Снились бессвязные сны. Становилось то холодно, то жарко. Мучительно боялся ворочаться, чтобы не толкнуть Лантхильду. В свое время Наталья вбила в него накрепко страх задеть будущего ребенка.
Наконец вязкая ткань сна порвалась, и Сигизмунд очнулся. В груди непривычно щемило. Одолевала тоска. Хотелось плакать навзрыд и биться головой о стену. Или кассету с янкиными записями послушать — да магнитофона нет. Разбит.
Встал, решил покурить и выпить чаю. На кухне горел свет.
Вамба.
— Ты что не спишь? — хрипло спросил Сигизмунд. — Слепан!
Вамба попытался объяснить, но запутался в словах и махнул рукой. Сигизмунд так понял, что и Вамбу нынче тоска гложет. Домой вандала тянет.
…ДОМООООЙ!.. ААААА!..
Посидели. Выпили чаю. Сигизмунд выкурил сигаретку. Потом Вамба сильно сжал его руку чуть выше локтя и ушел спать.
Первое, что почувствовал Сигизмунд, открывая гараж, — вонь!
Шибануло так, что сомнений не осталось. Пахло уже не трупами, а какой-то откровенно химической гадостью. Ноги у Сигизмунда ослабели. Только этого не хватало! Может, не надо, а? Сколько их там еще? Четверо? Пятеро? Сам Лиутар, сын Эрзариха, с дружиною явился? Где, мол, Вамба, сын Валамира? Он мне недоимку в бюджет задолжал!
Взбодрив себя идиотским смешком, Сигизмунд вдруг решил: а ну их, вандалов, в пень! Посидят — сколько их там — в Анахроне, да и передохнут. Хватит с него натурализаций.
Целый день Сигизмунд проходил, как в угаре. Уже к четвертому часу дня его начала мучительно терзать совесть. Лиутар, сын Эрзариха? Да? А вдруг там ребенок? Как в том случае, у деда. Тогда перенесло девочку. Невинное дитя. Перепугалась, бедная, наголодалась, настрадалась… А?!
Сигизмунд посмотрел на себя в зеркало и неожиданно плюнул своему отражению в глаз.
Напялил ватник. Взял в гараже железные ограждения — черт бы их побрал! — и обреченно потащился в Анахрон.
В этот раз идти было страшно. Сегодня не было никаких предположений — что да как. Сегодня была уверенность. В Анахроне кто-то есть. И, возможно, не первый день. Не чудилась тогда вонь. Ох, не чудилась! И спал плохо поэтому.
В Анахроне стояла гробовая тишина. Такая, что в ушах звенело. Где-то глубоко в зеве колодца еле слышалось мерное капанье воды.
Сигизмунд буквально заставил себя приблизиться к окуляру наблюдательного устройства. Неприятно. Стоишь спиной к пустому коридору, откуда может в любой момент появиться… кто-нибудь. Или что-нибудь. Но гораздо хуже было то, что за спиной оказывался также бездонный колодец. Веяло от него чем-то… этаким. Не к ночи будь помянуто!
— Ну, Стрыйковский, — проговорил Сигизмунд, старательно разрушая тишину. Тишина не разрушилась. Голос увязал в ней.
Сигизмунд еще раз бросил взгляд через плечо и прильнул к окуляру.
И тут же отпрянул, как от удара.
В камере был человек!
Человек сидел, повернувшись широкой спиной к наблюдательному устройству, сгорбившись и свесив голову. В слабом свете лампочки Сигизмунд видел его мощные, покатые плечи. Человек был устрашающе огромен. И грязен. Серо-пегие волосы разметались по спине. Он не подозревал о том, что за ним наблюдают. И не шевелился. Но он был жив. Сигизмунд безошибочно ощущал это.