– Да, – со вздохом подтвердила цыганка. – Но война за пределами твоего понимания. Ни стрельбы, ни танков, ни бомб, ни ракет. Ничего подобного. Вместо этого – ураганы, землетрясения, наводнения, извержения вулканов, ледниковый период, катастрофы и черт знает что еще. В общем, ад покажется санаторием. Результат тот же – смерть. Тихая, без крови – для здухачей. Чаще всего такая, какая ждет Марию. Для обыкновенных людей – взбесившийся мир, извращенная природа. В конце концов уничтожение без всякой надежды на спасение. А таким, как ты, уготовано безумие. Догадываешься, почему? Да-да, твой сын. Все из-за него. Он будет спать, и ему будут сниться СНЫ. Ужасные, кошмарные, неописуемые и непереносимые вещи. Но что хуже всего, он будет терять энергию, отдавать собственную жизненную силу в обмен на силу здухача. Ты справишься с этим? Представь себе, что ты почувствуешь, когда увидишь, как из твоего сына по каплям уходит жизнь… И у тебя уже не будет возможности его разбудить. Разбудишь – и потеряешь его сразу же. Навсегда.

Дина молчала, уставившись в одну точку. Безумие? Цыганка напрасно пугала ее этим. Она и так балансировала на грани.

Оказывается, пропасть совсем близко. Один шаг – и станет легче. Намного легче. Она была уверена в этом… И кроме того, за гранью можно будет спокойно относиться ко всему. Жизнь, смерть – какая разница?.. Один шаг – и уже нет искушения закрыть глаза, спрятаться в снах, забыться в пригрезившемся океане любви; ничего не поможет – в том числе ласка ладони, дарующая отдохновение…

Старая цыганка продолжала медленно убивать ее:

– …Существует древняя легенда о Последнем Здухаче, который будет обладать такой силой, что разрушит планету, не желая этого… Порой я думаю, не совершаю ли роковую ошибку…

Она осеклась, а у Дины заледенел позвоночник и свело скулы от того, что скрывалось за этой неоконченной фразой и последовавшей за ней многозначительной паузой. И надо было молчать, не выдавать своего ужаса, чтобы какой-нибудь дурацкой репликой или даже прорвавшейся наружу дрожью не подтолкнуть цыганку к непоправимому поступку. А впрочем, что вообще было «поправимым»? Рано или поздно все будет разрушено. Включая, оказывается, и планету.

(«…Смещение оси вращения… Земная кора лопнет, как кожура гнилого плода…»)

«Слоны в посудной лавке, – внезапно пришло Дине в голову. Она могла произнести это только про себя, продолжая разговор в уме. – Каждый из вас – слон в посудной лавке, какими бы всезнающими и добрыми вы ни казались. И я тоже, но я слаба и потому не могу натворить много бед… Маленький такой, смехотворный слоник из бумаги. Если я что-то и разрушаю, то скорее саму себя. И плачу слишком дорого за каждый разбитый «горшок» или «тарелку»… Мой сын – Последний Здухач, подумать только!.. Последний…»

– Извини, – сказала бабушка Нина. – Я знаю, что это страшная правда.

– Не извиняйтесь, – выдавила из себя Дина. – И спасибо вам за все.

– За что ты меня благодаришь, дочка?

– Как за что? – Она пожала плечами. – За то, что не умерла намного раньше. Насколько я понимаю, возможностей было хоть отбавляй…

Она робко хихикнула, а затем засмеялась, откинув назад голову. Ее смех звучал так, словно ложка скребла по дну кастрюли.

Старуха смотрела на нее, как на сумасшедшую. Дине было безразлично даже это. Она-то знала про себя, что может выдержать и не такое. Сейчас ее психика ставила защитный барьер, и тот, кто понял бы это, дал бы ей посмеяться вдоволь или предложил бы, например, сыграть партию в шахматы.

Но и бабушка Нина, и Цезар оказались слишком суровыми людьми. Милосердие имело в этом доме другое измерение. Милосердие было не сентиментальным чувством, а действием. Воплощение подлинного милосердия сейчас умирало в соседней спальне, превратившись в обтянутый кожей скелет…

Одновременно для Дины прояснилось и кое-что другое.

– Я не отдам им своего сына, – сказала она, внезапно обрывая смех.

В ее голосе появилась сталь, закаленная в слезах, и бабушка Нина почувствовала: на этот раз решение окончательное.

– Если так, то я обязана предупредить тебя, что ты скорее всего больше не увидишь мужа.

– Я знаю, – сказала Дина, снова уставившись в стену помертвевшим взглядом.

– А твой сын, может быть, не выдержит долго…

– Я знаю, не повторяйтесь!

– Тогда и тебе не уцелеть.

– Я знаю!!! – закричала Дина.

Цезар подошел сзади (ох эти его хищные повадки и бесшумная походка!), положил ей руки на плечи. Она вздрогнула; в голове с бешеной скоростью проносились хаотические мысли: «Вот оно, началось!.. Старуха сама признала, что они – из ЭТИХ. Все маньяки одинаковы. Они кажутся абсолютно нормальными до определенного момента, пока в башке не щелкает выключатель и не гаснет свет… И от них действительно не скроешься. Нигде. Бесполезно сопротивляться…»

Но молодой крепкий цыган, который мог задушить ее одной рукой, и не помышлял о насилии. Он всего лишь хотел утешить ее, и постепенно она ощутила, как из груди уходит мучительная тяжесть, будто чужие ладони впитывали ее в себя…

Когда наступило спокойствие, все стало казаться таким элементарным и сводилось, в сущности, к тому, что уже от нее не зависело. Она не могла ничем помочь Яну ни в его потусторонней борьбе, ни в угрожавшем наяву безумии.

«Разве ему нужна моя помощь или – ха! – мое разрешение? – с горечью подумала она. – Чего же ждут от меня эти люди? Неужели они до сих пор не понимают, что я – меньше, чем пешка в этой игре? Я не гожусь даже для того, чтобы пожертвовать мною ради более крупной фигуры. Жертвой будет Марк… Почему же они возятся со мной, прикрываясь фальшивыми масками добра, когда, как выяснилось, между добром и злом трудно уловить разницу? Что у них за странная мораль, черт подери?!»