Шрифт:
Фрэн: «Против».
Стью: «Глен?»
Глен: «За».
Стью: «Сью?»
Сью: «Против».
Стью: «Ник?»
Ник: «За».
Стью: «Ральф?»
Ральф: «Ну, мне эта идея не особенно нравится, но раз Ник ее поддерживает, то я голосую «за».
Стью: «Ларри?»
Ларри: «За».
Стью: «Предложение принимается пятью голосами против двух».
Фрэн: «Стью?»
Стью: «Да?»
Фрэн: «Я хочу переголосовать. Раз уж мы действительно пошлем Тома туда, то лучше сделать это всем вместе. Извини, что я подняла такой переполох, Ник. Фрэнни голосует «за».
Сью: «Тогда я тоже. Единым фронтом».
Стью: «Повторное голосование единогласно. Вот платок, Фрэн. И я хочу, чтобы в стенограмме было зафиксировано, что я люблю тебя».
Ларри: «На этой ноте нам следует разойтись».
Сью: «Поддерживаю».
Принято единогласно.
Фрэнсис Голдсмит,
секретарь
— Ты идешь спать, Стью?
— Да. Уже поздно?
— Почти полночь.
Стью вошел в комнату с балкона. На нем были надеты одни белые шорты. Фрэнни в очередной раз удивилась уверенной глубине того чувства, которое она к нему испытывала.
— Думаешь о собрании?
— Да, думал. — Он налил себе стакан воды из графина на ночном столике и сморщился от пресного, кипяченого привкуса. — Ты права, Фрэнни. Это грязное дело — посылать шпионов. Единственная неувязка в том, что Ник тоже прав. Что делать в такой ситуации?
— Проголосовать, как велит тебе совесть, и спать спокойно.
Она протянула руку к керосиновой лампе.
— Гасить свет?
— Да. Она погасила лампу, и он скользнул рядом с ней под одеяло. — Спокойной ночи, Фрэнни, — сказал он. — Я люблю тебя.
Она лежала, глядя в потолок. Она уже примирилась с их решением насчет Тома Каллена… но грязный шоколадный отпечаток никак не шел у нее из головы.
«У КАЖДОЙ СОБАКИ ЕСТЬ СВОЙ ДЕНЬ, ФРЭН».
«Может быть, надо сказать Стью прямо сейчас», — подумала она. Но ведь это ее трудности. Она просто должна подождать… понаблюдать… и посмотреть, не случиться ли чего.
Заснула она не скоро.
Глава 49
Рано утром Матушка Абагейл лежала в постели без сна. Она пыталась молиться.
Она поднялась, не зажигая лампу, и встала на колени в своей белой хлопчатобумажной ночной рубашке. Она прижалась лбом к Библии, которая была открыта на Деяниях Апостолов. Обращение непреклонного старого Савла на Дамасской дороге. Он был ослеплен светом, и пелена спала с его глаз. Деяния Апостолов были последней книгой в Библии, в которой доктрина подкреплялась чудесами, а что такое чудо, как не рука Бога в действии?
И ее глаза были закрыты пеленой. Суждено ли этой пелене когда-нибудь упасть?
— Укажи на мой грех. Господь. Я пребываю в неведении. Я знаю, что не обратила внимания на что-то, что должна была увидеть. Я не могу спать, не могу испражняться, и я не ощущаю Тебя, мой Господь. Я чувствую себя так, словно молюсь по испорченному телефону, а сейчас неподходящее время для таких чувств. Чем я оскорбила Тебя? Я слушаю, Господи. Я внимаю голосу моего сердца.
И она действительно слушала. Она закрыла глаза ладонями, склонилась еще ниже и попыталась очистить свое сознание. Но там все было темно.
«Прошу Тебя, господи, прошу Тебя…»
Но перед ее внутренним взором возникала лишь одинокая грязная дорога в море кукурузы. На ней была женщина с торбой, в которой лежали только что убитые куры. Появились ласки. Они бросались вперед и вцеплялись зубами в мешок. Они чувствовали запах крови, старой крови греха и свежей крови жертвы. Она слышала, как старая женщина возносит свои молитвы Господу, но голос ее был слабым и жалким, капризный голос, который не молил смиренно о том, чтобы исполнилась воля Бога, какое бы ей ни было отведено место в его планах, а требовал, чтобы Бог спас ее и она смогла бы закончить работу… свою работу… словно она знала, чего хочет Бог, и могла требовать подчинения Его воли своей. Ласки становились все смелей и смелей. В торбе появились большие дыры. А когда они съедят кур, им этого покажется мало, и они примутся за нее. Да. Так они и сделают…
А потом ласки разбежались в разные стороны, не доев свою добычу, и она подумала, в ликовании: «Бог все-таки спас меня! Да возвеличится Имя Его! Бог спас свою преданную и верную слугу».
«Не Бог, старуха. Я».
Она обернулась, и на обочине, выйдя из кукурузы, словно серебристое привидение, стоял огромный горный волк, и челюсти его раскрылись в сардонической ухмылке, а глаза его горели. Вокруг его толстой шеи был побитый серебристый воротник, и с него свисал маленький кусочек черного янтаря… а в центре его была крошечная красная щель, похожая на глаз. Или на ключ.