Он включил внутренний свет и взял папку.

– Да, я помню ее.

– Два года назад она исчезла. Так случилось, что время от времени она бывала рядом с вашей клиникой – парковала там свою машину. Скажите, доктор, что там ваш друг Юнг говорит по поводу совпадений?

– Полагаю, вы имеете в виду... э... значимое совпадение. Это принцип, который он называет синхронностью: событие, совпадающее по времени с другим, может стать очень существенным благодаря бессознательному значению, связывающему данное физическое событие с состоянием психики. Это довольно трудно объяснить так, чтобы вы поняли. Но я что-то не понимаю, как это совпадение могло стать значимым.

– Еще бы! У вас же нет моего бессознательного знания. Впрочем, может быть, это и не важно.

Он долго молчал. К северу от Брауншвейга мы пересекли Миттельландский канал, где заканчивается шоссе, и я направил машину на юго-запад, к Хильдесхайму и Хамельну.

– Уже недалеко, – бросил я через плечо. Ответа не последовало. Я съехал с главной дороги и двинулся вниз по узкой тропе, которая вела в перелесок.

Тут я остановил машину и осмотрелся. Киндерман дремал. Трясущейся рукой я зажег сигарету и вышел из машины. Дул сильный ветер, молнии серебряными зигзагами прочеркивали грохочущее черное небо, их ломаные очертания напоминали линии жизни на ладони. Быть может, это были линии жизни Киндермана.

Через, минуту-другую я наклонился к переднему сиденью и взял свой пистолет. Затем открыл заднюю дверь и потряс Киндермана за плечо.

– Выходите, – приказал я и протянул ему ключ от наручников, – разомнем-ка еще раз ноги.

Я указал ему на дорожку впереди, освещенную фарами «мерседеса». Мы дошли до конца освещенного пространства и остановились.

– Так, достаточно, – сказал я. Он повернулся лицом ко мне. – Синхронность. Мне нравится это слово. Оно выражает то, что долгое время не давало мне покоя. Я независимый человек, Киндерман. А моя работа заставляет меня еще больше ценить эту независимость. Я, к примеру, никогда бы не стал писать никому номер моего домашнего телефона на своей визитной карточке. Только если бы этот человек что-то для меня значил. Поэтому, когда я спросил мать Рейнхарда Ланге, почему она обратилась ко мне, а не к кому-то другому, а она показала мне мою карточку, которую извлекла из кармана пиджака Рейнхарда, прежде чем отправить его в чистку, я, конечно, задумался. Ведь сын объяснил ей, что взял мою визитку с вашего стола. Мне стало интересно, была ли у него на это причина. Возможно, что и нет. Теперь, я полагаю, мы никогда этого не узнаем. Но как бы то ни было, это означает, что моя клиентка заходила в ваш кабинет в тот самый день, когда она исчезла навсегда. Разве это не синхронность?

– Послушайте, Гюнтер. С вашей клиенткой приключился несчастный случай. Она стала наркоманкой.

– Как это случилось?

– Я лечил ее от депрессии. Она потеряла любимого человека. И принимала больше кокаина, чем требовалось. Впрочем, по ее виду это было совершенно незаметно. Когда я понял, что она становится наркоманкой, было уже слишком поздно.

– Что же с ней произошло?

– Однажды она пришла ко мне в клинику очень расстроенная и сказала, что по соседству со своим домом нашла работу, очень хорошую работу, и чувствует, если я ей немного помогу, она сможет ее получить. Сначала я отказался. Но она очень настаивала, и я в конце концов согласился. На некоторое время я оставил ее одну. Думаю, она очень давно не принимала наркотиков, и ее обычная доза оказалась для нее слишком велика. Должно быть, она захлебнулась рвотными массами.

Я ничего не сказал. Не подходящая обстановка. Месть совсем не сладка. Ее истинный вкус – горечь, а потом, вероятнее всего, жалость.

– Что вы собираетесь делать? – нервно спросил он. – Ведь не убьете же вы меня? Послушайте, это и вправду был несчастный случай. Разве вы можете убить за это?

– Нет, – сказал я. – Не могу. За это не могу. – Я увидел, как он с облегчением вздохнул и шагнул мне навстречу. – В цивилизованном обществе не полагается хладнокровно убивать людей.

Только мы жили в гитлеровской Германии, где царило еще большее варварство, чем во времена язычников, перед которыми так преклонялись Вайстор и Гиммлер.

– Но за убийство всех тех несчастных девушек кому-то придется это сделать.

Я направил пистолет ему в голову и выстрелил, сначала один раз, потом еще несколько.

Со стороны узкой извилистой дороги Вевельсбург выглядел как типичное вестфальское селение со множеством изображений Девы Марии на стенах, у обочин дорог и домиками, наполовину каменными, наполовину деревянными, словно сошедшими со страниц волшебных сказок, перед которыми лежали там и сям детали сельскохозяйственных машин.

Я был уверен, что здесь вполне можно встретить что-нибудь сверхъестественное, поэтому не очень удивился, когда, остановившись, чтобы спросить, как проехать к школе СС, увидел крылатых грифов и рунические символы, вырезанные или написанные золотом на черных створках и переплетах окон. Мне показалось, что я очутился в мире ведьм и колдунов, и я был почти готов к встрече с уродиной, появившейся в проеме двери, окутанной клубами дыма и запахом жарящейся телятины.

Девушке было не больше двадцати пяти, и если бы не огромная раковая опухоль, поглотившая половину ее лица, она выглядела бы даже привлекательной. Я замешкался на какое-то мгновение, но этого оказалось достаточно, чтобы она разозлилась.

– Ну? Чего уставился? – спросила она, при этом ее раздутый рот сложился в гримасу, обнажившую потемневшие зубы и что-то еще более темное и неприятное. – Ты знаешь, который час? Что тебе нужно?

– Простите за беспокойство, – извинился я, стараясь смотреть на ту часть лица, которую не обезобразила болезнь, – но я немного заблудился и надеялся, что вы покажете мне дорогу к школе СС.

– В Вевельсбурге нет никаких школ, – отрезала она, с подозрением разглядывая меня.

– Школа СС, – повторил я растерянно. – Мне сказали, что она где-то здесь...