Но сумерки были ему даже на руку. Для осуществления задуманного Джеку нужна была темнота.

Подложенные анонимным насмешником открытки указывали на то, что в Неваде кое-кто в курсе всех его преступных дел. Они намекали, что абонент депозитных ящиков в банках может выйти на осведомленных о его преступной деятельности людей через мотель «Спокойствие» либо встретиться там с ними. Открытки являлись приглашением или повесткой. В любом случае игнорировать их было опасно.

Джека не волновало, следят ли за ним по дороге в аэропорт Ла-Гуардия, он и не пытался засечь «хвост»: если его телефон прослушивался, его намерения стали известны, когда он позвонил в авиакомпанию. Он хотел продемонстрировать, что не намерен скрываться, чтобы усыпить бдительность противника и в Элко внезапно исчезнуть из его поля зрения, уйдя на нелегальное положение.

В понедельник Доминик и Джинджер после завтрака отправились в Элко, в редакцию единственной окружной газеты «Сентинел», занимавшую одноэтажный блочный дом на одной из тихих улочек этого городка с населением, едва ли насчитывающим 10 тысяч жителей.

Как и большинство других изданий, «Сентинел» допускала, при наличии юридически оформленных на то оснований, к своим архивам лиц, занимающихся законными исследованиями, и Доминик надеялся, что как писатель будет допущен в святая святых газеты, хотя в душе и не считал себя, несмотря на успех своего первого романа, достаточно известным человеком.

Встретившая их в приемной сотрудница «Сентинел» Бренда Хеннерлинг никак не отреагировала на его имя, но стоило лишь писателю упомянуть название своей книги, только что появившейся на прилавках магазинов, как она воскликнула:

— Так это вы ее автор? В самом деле? Эта книга вошла в число самых лучших романов этого месяца!

Бренда Хеннерлинг рассказала, что заказала «Сумерки» в Литературной гильдии еще месяц назад, но получила ее только со вчерашней почтой, и для нее, как для книгочея, встреча с живым писателем — настоящее событие.

После такого бурного излияния восторга Доминик еще больше оробел и почему-то вспомнил слова Роберта Льюиса Стивенсона: «Самое главное — занимательная история, а не тот, кто ее рассказывает».

Архив газеты хранился в тесном, без окон, помещении, заставленном двумя письменными столами с пишущими машинками, устройством для просмотра микрофильмов и шестью стеллажами с еще не переснятыми материалами. Голые бетонные стены были выкрашены бледной серой краской, люминесцентные лампы на сером потолке наполняли комнату холодным светом. У Доминика возникло ощущение, что он очутился в подводной лодке где-то в глубине океана.

Когда Бренда Хеннерлинг, объяснив, как пользоваться архивом, оставила посетителей одних, Джинджер воскликнула:

— А ведь я совершенно забыла, что вы известный писатель! Эти напасти окончательно заморочили мне голову.

— И мне тоже, — усмехнулся Доминик, скользя взглядом по ярлыкам на выдвижных ящичках стеллажей, забитых старыми газетами. — Но я, конечно же, не отношусь к известным писателям.

— Вы скоро им станете. Какой позор! Из-за всех этих злоключений у вас даже не остается времени отпраздновать выход в свет первой книги!

— Нам обоим сейчас не до торжеств, — пожал плечами Доминик. — Ведь и вы поставили на карту вашу дальнейшую карьеру.

— Да, но теперь я знаю, что смогу вернуться к медицине, как только мы покончим с этой историей, — уверенно сказала Джинджер, словно ни капельки не сомневалась в победе над врагом. Доминик уже успел заметить, что решительность и целеустремленность являются такой же органичной ее чертой, как и голубизна глаз. — Но все же — это ваша первая книга! — настойчиво повторила Джинджер.

Еще не оправившись от смущения после польстившего ему восторга секретарши, Доминик густо покраснел, но на этот раз уже от удовольствия: он впервые слышал столь приятный комплимент от женщины, к которой был неравнодушен.

Они просмотрели подшивки старых номеров «Сентинел» за последние два года и отложили все выпуски за неделю, начиная с субботы 7 июля позапрошлого года, на один из письменных столов, придвинув к нему стулья.

Хотя и забытое ими событие, свидетелями которого они стали, и возможное заражение местности, и карантин в районе федерального шоссе № 80 имели место в пятницу 6-го, в субботнем номере газеты об этом не было ни строчки. «Сентинел» являлась в первую голову источником местных и штатских новостей и, хотя и предлагала своим читателям некоторые материалы по общегосударственным и международным проблемам, не была заинтересована в сенсациях. В коридорах этой редакции никогда не разносился крик: «Остановите печатный станок!», и не заменялась в последний момент первая полоса. Жизнь в округе Элко текла по законам провинции — неспешно и рассудительно, и никого не обуревало острое желание быть в курсе всех последних событий. «Сентинел» печатали ночью и распространяли утром, по воскресеньям газета не выходила, так что сообщения об опасной аварии на шоссе № 80 и закрытии его в связи с этим появились только в понедельник, 9 июля, и во вторник.

Заголовки статей, однако, были весьма тревожными:

«Армия объявляет шоссе № 80 карантинной зоной. Утечка нервно-паралитического газа?», «Армия утверждает, что из опасной зоны все эвакуированы. Где же эти люди?», «Что происходит на полигоне в Шенкфилде?», «Карантин на шоссе № 80 снят, очистные работы закончены».

Доминик и Джинджер не верили собственным глазам, читая сообщения о событиях, свидетелями которых стали, но о которых ровным счетом не помнили, кроме того, что отдыхали в это время в мотеле «Спокойствие». Доминик все более утверждался во мнении, что Джинджер права: у военных специалистов по контролю за памятью просто не было времени на сложную программу ложных воспоминаний, универсальную как для местных жителей, так и для людей, случайно оказавшихся в этом районе. Армия не могла долго удерживать магистральное шоссе закрытым.