Филип чуть наклонил голову вперед. Никаких особых эмоций на его лице не отразилось.

— Не знаю, возникают ли у вас какие-нибудь предположения в связи с этим обстоятельством… — продолжал Тавернер.

— Какие предположения у меня могут возникнуть? Я лично считаю, что отец принял яд по ошибке.

— Вы действительно так считаете, мистер Леонидис?

— Да. Я нахожу это вполне возможным. Не забывайте, отцу было почти девяносто, и его зрение оставляло желать лучшего.

— И поэтому он перелил содержимое пузырька с глазными каплями в бутылочку из-под инсулина? Вы действительно находите вероятным подобное предположение, мистер Леонидис?

Филип не ответил. Лицо его стало даже еще более бесстрастным.

— Мы нашли пузырек из-под эзерина, — продолжал Тавернер, — в мусорном ведре — пустой, на нем нет ни одного отпечатка пальца. Это само по себе странно. В обычном случае на пузырьке должны были бы остаться чьи-нибудь отпечатки. Скорей всего, вашего отца, возможно, его жены или лакея… Филип Леонидис поднял глаза.

— А кстати, как насчет лакея? — спросил он. — Насчет Джонсона?

— Вы подозреваете в совершении преступления Джонсона? Конечно, возможность у него была. Но когда дело доходит до мотива — что получается? Ваш отец имел обыкновение ежегодно выплачивать лакею вознаграждение, которое с течением времени все увеличивалось. Эти деньги, как объяснил Джонсону мистер Леонидис, выплачивались вместо положенного слуге наследства. После семи лет службы у Леонидиса ежегодно выдаваемая сумма достигла весьма значительных размеров и продолжала увеличиваться с каждым годом. Естественно, Джонсон был заинтересован в том, чтобы ваш отец жил как можно дольше. Более того, хозяин со слугой находились в прекрасных отношениях, и у Джонсона была совершенно безукоризненная репутация — это опытный и преданный своему хозяину слуга. — Тавернер помолчал. — Джонсона мы не подозреваем.

— Понимаю, — сказал Филипп ничего не выражающим тоном.

— А сейчас, мистер Леонидис, не расскажите ли вы мне поподробней о ваших перемещениях по дому в день смерти вашего отца?

— Конечно, инспектор. Весь день я находился здесь, в библиотеке, — за исключением тех случаев, когда выходил в столовую.

— Вы видели отца в тот день?

— По обыкновению я заходил к нему после завтрака пожелать доброго утра.

— Вы оставались с ним наедине?

— В комнате находилась моя… Э-э… Мачеха.

— Ваш отец выглядел как обычно?

В голосе Филипа появился легкий оттенок иронии:

— Предчувствия скорой насильственной смерти как будто не терзали его. — Отцовская часть дома полностью изолирована от вашей?

— Да, туда можно попасть только через дверь в холле.

— Эта дверь запирается?

— Нет.

— Никогда?

— Я никогда не видел, чтобы ее запирали.

— И любой может свободно пройти оттуда сюда?

— Безусловно. Дом разделен в достаточной мере условно — для удобства домашних.

— Как вы узнали о смерти отца?

— Мой брат Роджер, который занимает второй этаж западного крыла здания, прибежал вниз и сообщил, что у отца внезапный приступ удушья.

— Что вы сделали после этого?

— Я позвонил доктору — почему-то никому не пришло в голову сделать это сразу. Доктора не оказалось дома, но я попросил передать ему, чтобы он срочно приехал в «Три фронтона». Потом я пошел наверх.

— И дальше?

— Отец определенно находился при смерти. Он умер до прихода доктора. В голосе Филипа не слышалось и намека на какое-либо чувство. Это была сухая констатация факта.

— Где находились в это время остальные члены вашей семьи?

— Жена была в Лондоне. Она вернулась вскоре после смерти отца. София, полагаю, тоже отсутствовала. Двое младших — Юстас и Джозефина — были дома.

— Надеюсь, вы не поймете меня неправильно, мистер Леонидис, если я поинтересуюсь, как смерть вашего отца отразится на вашем финансовом положении.

— Я нахожу похвальным ваше стремление узнать все обстоятельства дела. Отец сделал всех нас совершенно независимыми в финансовом отношении. Моего брата он назначил президентом и главным акционером крупной фирмы по поставкам товаров — крупнейшей его компании — и полностью доверил Роджеру управление этим предприятием. Мне же он выделил крупную сумму в облигациях и ценных бумагах, чтобы я мог использовать этот капитал по своему усмотрению. Так же отец поступил и в отношении двух моих сестер, ныне покойных.

— Но тем не менее мистер Аристид оставался очень богатым человеком?

— Нет, в то время отец оставил себе сравнительно скромное состояние, только для поддержания интереса к жизни, как он говорил. Но с тех пор… — чуть заметная улыбка тронула губы Филипа, — в результате различных деловых операций он стал еще более богатым, чем прежде.

— Вы с братом поселились здесь в связи с какими-нибудь… денежными затруднениями?

— Конечно, нет. Просто для удобства. Отец часто повторял, что был бы рад жить с нами под одной крышей. По различным семейным обстоятельствам меня это тоже устраивало. Кроме того, — неторопливо добавил Филипп, — я всегда любил отца. Я переехал сюда с семьей в тридцать седьмом году. За аренду я не плачу, но выплачиваю свою долю страховых взносов.

— А ваш брат?

— Брат переехал сюда во время войны, когда в сорок третьем немцы разбомбили его дом в Лондоне.

— Мистер Леонидис, у вас есть какое-нибудь представление об условиях завещания вашего отца?

— Есть, и очень отчетливое. Он написал свое завещание в сорок шестом году. Мой отец ничего не скрывал от нас, и у него было чрезвычайно развито чувство семьи. Он созвал семейное собрание, на котором присутствовал и его поверенный, — последний по просьбе отца ознакомил всех с условиями завещания. Мистер Гэйтскилл, несомненно, уже дал вам исчерпывающую информацию по этому поводу. Моей мачехе оставалось сто тысяч фунтов в дополнение к весьма щедрому содержанию. Остальные деньги должны были быть разделены на три части, одна из которых предназначалась мне, другая — брату и третья — моим троим детям. Состояние отца огромно, но и налог на наследство, конечно, будет очень большим.