Вова прокручивал кассеты, диски, вынимал, бросал на пол, ставил другие. Один раз ему попался диснеевский «Пиноккио», любимый мультик Ики. Она знала его с детства, почти наизусть. Когда услышала знакомую музыку и голос волшебного Сверчка, чуть не завыла, зажала рот ладонью.

Вова остановил диск, вытащил, отбросил. Поставил следующий, там опять была порнуха.

– В т-туалет можно? – спросила Ика дядю Мотю.

– Иди.

Она заперлась ванной, включила воду. Звук льющейся воды ее всегда успокаивал. Она стояла у раковины и смотрела на себя в зеркало, как будто видела впервые.

– У тетки болезнь Альцгеймера. Что-то вроде старческого слабоумия. Она опустилась, живет в грязи, беспомощная, совсем сумасшедшая, – пробормотала Ика, глядя в глаза своему отражению, – если они меня отпустят, клянусь, я поеду к ней и буду ухаживать. Какой бы ни была она злыдней, все равно, родная папина сестра. Она – все, что осталось от папы, от моего детства. Господи, честное слово, если они отпустят меня, я поеду к тете Свете. Хоть что-то хорошее сделаю в жизни.

Ика выключила воду, хотела выйти, но вдруг отчетливо услышала голос Томы.

– Матвей Александрович, вы извините, я не думала, что их так много. Можно сложить в пластиковый мешок.

– Не думала она! Я же тебя предупреждал, прихвати какую-нибудь большую сумку.

– А вот, смотрите, тут наверху вроде есть сумка. Вова, достань. Да вытряхни ты все это барахло.

– Куда? – спросил Вова.

– Хоть на голову себе! И давайте, давайте быстрей, ребята, не копайтесь, – торопил их дядя Мотя.

«Они собирают кассеты и диски, на которых сняты клиенты, – поняла Ика, – взяли мою сумку, она на верхней полке в стенном шкафу. Они здесь, в прихожей, поэтому так хорошо слышно».

– Матвей Александрович, а с девчонкой что? – вдруг спросила Тома.

– Догадайся на счет три! – сердито рявкнул дядя Мотя.

– Я не сомневаюсь, это подделка! – тупо повторял майор Завидов. – Вы уверяете, что о дневнике вам сказала Карина Аванесова. Но девочка заявила, что никакого дневника не было.

– Ну допустим, она этого не заявляла, – возразил следователь Соловьев, – она только повторяла: нет, я ничего не знаю.

– Она знала, – Борис Александрович тяжело, безнадежно вздохнул, – когда мы встретились с ней в коридоре, она прошептала мне: только не говорите им про дневник.

– Это вы сейчас придумали! Почему вы при девочке этого не сказали? – спросил Завидов.

– Я не решился. Она плакала. Мне кажется, ей что-то известно о Жениной тайной жизни и она боится, что это дойдет до ее родителей. У нее очень строгая семья, и одно то, что ее подруга занималась такими вещами…

– Какими вещами? Ну, договаривайте! Жени Качаловой больше нет, теперь о ней можно сказать что угодно! – заорал Завидов.

– Эдуард Иванович, пожалуйста, потише и повежливей, – одернул его Соловьев.

В квартире Родецкого шел обыск. Было полно народу. Соловьев сумел прочитать дневник Жени с помощью лупы. Он разбирал самые сложные почерки не хуже старого учителя. Потом дневник взял Завидов и тоже вооружился лупой.

Часа два назад, перед тем как отправиться на квартиру, в учительскую еще раз привели Карину Аванесову. За ней пришла мама, полная, громкоголосая дама. Она говорила с сильным армянским акцентом и не давала дочке раскрыть рта, отвечала вместо нее.

– Карина не читает чужих дневников! – заявила она, не дослушав вопроса. – Чего еще вы хотите от моего ребенка? Вы что, не видите, в каком она состоянии?

– Карина, ты подошла ко мне вчера после урока и сказала, что Женя перепутала тетради, – напомнил Борис Александрович.

– Я не знаю.

– Ты подходила или нет? – спросил Соловьев.

– Нет. Да. Насчет сочинения.

– Пожалуйста, расскажи подробнее.

– Сочинение по «Капитанской дочке». Я спросила Бориса Александровича, проверил он уже или нет.

– Был у вас разговор о Жениной тетради?

– Да. Нет. Я не помню.

– Конечно, она не помнит! Как она может помнить в таком состоянии? – кипятилась мама.

– Женя звонила тебе, просила поменять тетради, она перепутала, сдала не ту, в которой было сочинение. Ты сказала мне, что Женя болеет, хронический бронхит, – говорил старый учитель, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и мягко.

– Да, она болела. Я сдала ее сочинение. Я ничего не знаю, я тетрадку не открывала.

Девочка дрожала и плакала. Так и не добившись никакого толку, ее отпустили.

– Я уверен, графологическая экспертиза легко определит, что это подделка, – продолжал повторять Завидов. – Вообще, все вранье, от начала до конца.