Группируюсь. Рывок. В два прыжка добираюсь до угла.

Бах-бах…Тйу-у-у… Увидели…

Пули из-под самых ног камни вышибают. Подпрыгиваю, сальто в воздухе делаю, на лету стреляю. Краем глаза успеваю заметить, как один, с кольтом в руке, на подоконник рухнул и из окна третьего этажа свесился. Один из тех, что на крыше, тоже подпрыгивает — четко на фоне неба вырисовывается — карабин из рук выпускает, а сам с крыши вниз головой…

«Двумя меньше», — думаю. И за угол. Тут проход между салуном и соседним домом. Футов шесть шириной. Мгновенно оглядываюсь по сторонам. Слева — глухая стена салуна, справа — соседний дом, стена тоже глухая, но на втором этаже есть все же одно окно. За стеклом чья-то рожа белеет. Пальнул туда на всякий случай и дальше…

Задний двор. Пара сараев, конюшня, разбитый дилижанс, какие-то ящики, бочки. Все, вроде, тихо. Отсюда в салун через черный ход попасть можно. А мне туда и надо. Не знаю, правда, зачем. Подбегаю к двери, ручку трясу. Заперта дверь. Ах ты, черт!

За спиной — трах—бах!

В двери — две дырочки, слева от головы и справа от головы. Уши обозначили. Крутанулся на каблуке, руки вперед выбросил, жму на спусковые крючки, а выстрелов нет. Патроны кончились. В обеих пушках сразу. Вижу, что влип.

А они уже ко мне идут. Восемь. И откуда взялись? В сараях, что ли, прятались?

Не спеша так идут. Пружинисто. С кольтами и карабинами. Глаз под шляпами не видно. Только зубы скалят. Кто-то жвачку табачную жует, кто—то бычок сигарный.

Что делать, понятия не имею. Секунды все решают.

Вдруг справа: цок—цок-цок. Оборачиваюсь. Они тоже остановились, головы повернули. Гляжу, из-за угла во двор неспешным шагом входит мой гнедой и прямо ко мне. Дошел. Встал между мной и теми и как подкошенный на землю рухнул. Лежит на правом боку, морду ко мне повернул и на меня зыркает, чуть ли не подмигивает. А на левом боку, у седла, в длинной, кожаной кобуре приторочен мой знаменитый карабин с серебряной насечкой. «Молодчина», думаю, «гнедой! Намек твой понял!» Карабин из кобуры вырвать для такого парня, как я, — плевое дело. Рухнул на землю, за коня как за баррикаду спрятался и пошел пулять. Те опомнились и тоже пару раз выстрелить успели, но куда им против меня? И реакция у них не та и вообще — их много, а я один. Я могу хоть глаза закрыв стрелять — в кого-нибудь да попаду, а им в меня одного трудно…

… в меня одного трудно. Пригибаюсь, прячусь за кирпичную трубу дымохода, выжидаю. Вижу, что чуть ли не вся банда уже на крышу банка высыпала Жду. Что делать будут? Ведь явно что-то готовят. А, вот оно — все разом вскакивают и начинают мою крышу из карабинов расстреливать — этакий экзекуционный взвод. Жду, когда выстрелы пореже станут, — карабины тоже перезаряжать нужно. Затем выскакиваю из-за трубы и открываю огонь, применяя прием «омахивание». Спусковой крючок держу постоянно нажатым, а ладонью левой руки передергиваю курок туда-сюда. Хороший способ — скорострельность повышается. Кладу веером семь пуль. Семь пуль — семь попаданий. И сразу же назад, за трубу. Они вычислили, где я, и по трубе бьют. Только куски летят.

Стою за трубой, «смитвессон» перезаряжаю. И снова… Кто я такой? Я ничего не понимаю! Только что я лежал во дворе за своим конем и стрелял из карабина. А сейчас я уже на крыше салуна и карабина нет, в руке только «смитвессон» и я перестреливаюсь с бандитами Коттонфилда, засевшими на крыше банка. Когда это я на крышу успел попасть? Ничего не помню. Опять провалы в памяти?

Перезарядил. Выскочил из-за трубы с другой стороны. Еще раз «омахиванием» пострелял и назад. Хорошая труба. Широкая.

Но, думаю, все это прекрасно, но мне внутрь салуна нужно. Не помню, зачем, но нужно. Достаю лассо (откуда взялось?), крепко к трубе привязываю. Мысленно провожу прямую линию от трубы до баллюстрады. Точно знаю, что с этой стороны, которая на внутренний двор выходит, подо мной окно на второй этаже. Отмеряю на лассо нужную длину, перехватываю в этом месте веревку покрепче, вокруг руки обматываю. Упираюсь в трубу сапогом, отталкиваюсь и с разбега прыгаю через баллюстраду. Рывок, (чуть кисть не оторвало!), лассо натягивается как струна, образует идеальную прямую, прямая падает на барьер, переламывается и меня забрасывает в окно. Высаживаю сапогами оконную раму и приземляюсь на полу номера. Во дворе гремят запоздалые выстрелы, но мне это уже до кактуса.

Подымаюсь с пола среди осколков стекла, высвобождаю ноги из рамы. Вроде цел — ни порезов, ни царапин. Оглядываюсь назад — в оконном проеме на фоне небесной голубизны и горных вершин колышется веревка — мое лассо. В комнате сумрак, когда глаза привыкают, вижу, что у двери, перед зеркалом стоит человек. Я его знаю — это полковник Бакстер. Все-таки джентльмена сразу видно. Стоит, молчит, первым не заговорит — только бровь вопросительно приподнята. Весь из себя прямой, как майский шест, нижняя губа слегка оттопырена надменным образом. Замечаю на туалетном столике, рядом с револьвером и раскрытой сигарной коробкой, бритву и тазик с пеной. Видать только что закончил утренний туалет и к выходу готовился — галстук перед зеркалом повязывал. Лаковые штиблеты, полосатые брюки со штрипками, безукоризненного покроя сюртук, благородная седина, бачки а-ля Авраам Линкольн. Джентльмен!

— Прошу прощения, сэр! — говорю. — Обстоятельства!

Шаркаю ножкой, раскланиваюсь, шляпу приподнимаю.

— Еще раз прошу прощения, сэр, но, к сожалению, я должен идти.

Бочком-бочком, мимо полковника и в дверь. По пути, впрочем, успеваю прихватить из ящика одну сигару. Попробуем на досуге. В самый последний миг, уже закрывая дверь, оборачиваюсь и встречаюсь с полковником взглядом.

Черт меня дернул это сделать!

Такая в его глазах была жуть нечеловеческая, такая тоска смертельная… Я вздрогнул и застыл на месте. Выбил он меня из седла этим своим взглядом. Стал я в дверях, ни туда, ни сюда, в голове пусто, а он на меня уже умоляюще смотрит, как будто что-то важное сказать хочет, но не может. А я растерянно на него пялюсь. Совсем рассиропился.