– Да, я отлично помню эту женщину, – кивнул официант, мельком взглянув на фотографию Лилии Коломеец, – на ней было розовое платье, и пахло от нее туалетной водой «Диориссимо». С ней что-нибудь случилось?

– Почему вы спрашиваете?

– Потому, что вы из милиции, – официант смотрел на Косицкого с таким любопытством, словно впервые в жизни видел милиционера, – и еще потому, что я был почти уверен, с ней что-то должно случиться.

– Вы с ней знакомы? – удивился Косицкий.

– Совершенно не знаком, – лицо официанта стало загадочным и хитрым, – но я ведь угадал?

– Что именно?

– Я угадал, что у женщины, которая потеряла в нашем туалете свой служебный пропуск, какие-то серьезные неприятности. Правильно?

– Да уж, неприятности. Ну ладно, расскажите все, что помните. Когда она пришла, в котором часу, одна или с кем-то?

– Это было пятого июня в начале первого дня. Мы только открылись. Сначала пришел мужчина в белом костюме, а потом сразу она. У них была назначена встреча, и я бы не сказал, что они очень обрадовались, увидев друг друга. Беседовали около получаса, довольно резко. Я слышал только куски разговора. Она то и дело порывалась уйти, он не отпускал. У меня создалось впечатление, что речь шла о каком-то ребенке. Знаете, вполне банальная ситуация. Разведенные супруги, она не дает ему видеться с ребенком. Что-то в этом роде. Правда, непонятно, почему она грозила ему судом. Из-за алиментов, что ли?

– Так, погодите, вот об этом, пожалуйста, подробней.

– Не могу, – официант помотал головой, – во-первых, у меня нет привычки прислушиваться к разговорам посетителей, во-вторых, когда я подходил, они тут же замолкали… Хотя, знаете, наверное, дело не в алиментах. Там другое. Он принес ей какой-то журнал, толстый, в глянцевой обложке. Название я не разглядел, но точно помню, как он сказал: «Вот, я принес, чтобы ты посмотрела, где я работаю». Она стала листать и между страницами обнаружила конверт. Там были деньги.

– Откуда вы знаете?

– Заметил, когда она заглянула в конверт. Там доллары были, наверное, приличная сумма. Но она даже считать не стала, повела себя очень странно.

– То есть?

– Возмутилась: убери сейчас же! Нам не о чем разговаривать! Вскочила и хотела уйти.

– Что же странного?

– А вы не понимаете? – официант прищурился и склонил голову набок. – Кто же в наше время от денег отказывается? Вряд ли он ей взятку давал, у них отношения никак не деловые. Там семейное что-то. Она про его маму нехорошо говорила, хуже, чем о нем. Вроде, в суд собирается подавать не на него, а на его маму. Знаете, я думаю, раз он предлагал ей деньги, значит, рыльце в пушку. В общем, он давал, она не брала, и даже сочла это оскорбительным. Может, мало дал? – официант подмигнул. – А может, требовал от нее что-то совсем уж крутое. Да, я помню, он все допытывался, что произошло, почему десять лет ее все устраивало, и вдруг она как будто взорвалась, собирается в суд подавать. Но эту часть разговора я помню совсем плохо, могу напутать. Я подходил редко, они ведь ничего не заказывали, он чашку кофе, она стакан минералки. Расстались они странно. Она все повторяла: мне тебя жаль, но ты не приходи. А он сидел и бормотал ей вслед: «Сука, гадина, ненавижу…» И лицо у него было соответственное.

– То есть?

– Очень злое, – официант прищурился, – в общем, они не договорились. Она перед уходом зашла в сортир и рыдала там у зеркала. Это вы уже знаете, поскольку успели пообщаться с нашей уборщицей тетей Марусей.

– Как он выглядел? – тихо спросил Косицкий и нащупал в кармане куртки конверт с фотографиями. Там среди пяти посторонних мужских лиц притаились сразу два Фердинанда. Один паспортный, молодой, но уже плешивый, хмурый, в галстуке. Второй нынешний, слегка постаревший, в черной водолазке, с прозрачной бородкой и безумной улыбкой на тонких губах.

– На вид лет сорок, может, больше, – задумчиво начал официант, – рост около ста восьмидесяти. Не худой, но и не толстый. Средний. Волосы светлые, очень плохие.

– Лысина?

– Почему лысина? Нет. Просто жидкие, тонкие, как цыплячий пух. Такие волосы лучше коротко стричь.

– Но у него длинные?

– Средние. До середины шеи. Глаза темно-карие, большие, выпуклые. Нос маленький, знаете, пуговкой. Лицо большое, круглое. Вообще, голова у него здоровая, а шея тонкая, как у рахитичного ребенка. Губы толстые… Ну что еще? Одет был дорого, но небрежно. Белый летний костюм, под пиджаком синяя футболка. Голос очень низкий. Настоящий бас. И с нервами плохо. Вообще, вид довольно нездоровый. Руки тряслись у него, хотя пьян не был. Я по запаху сразу чую.

– Может, наркотики?

– Вполне возможно. А что случилось с женщиной, вы ведь так и не сказали.

– Убили ее, – буркнул Иван, – восемнадцать ножевых ранений.

Официант тихо присвистнул и покачал головой.

– Да, здорово она его достала. Слушайте, а он ведь псих! Ну точно, у него наверняка диагноз есть.

– Почему вы так уверены, что это сделал именно он?

– Я ничего такого не говорил… – официант испугался и даже побледнел, – это ваше дело – искать, я рассказал, что помню.

Капитан не спеша вытащил конверт с фотографиями. Конечно, у Фердинанда глаза маленькие, близорукие, серо-зеленые, и нос с горбинкой, и ростом он не больше ста шестидесяти пяти, однако мало ли? Разложив аккуратным веером снимки, он напряженно уставился на официанта, как будто сейчас решалась его собственная судьба.

– Посмотрите, пожалуйста, очень внимательно, – начал Иван, однако официант уже отрицательно мотал головой.

– Нет. Его здесь нет. Ни одного из этих людей я никогда нигде не встречал.