— И что она сказала?

— Что она не убивала Соню.

— Вы поверили ей?

— Да.

Но это вполне понятно, подумала Барбара. Мысль, что ребенка убила Катя, была бы невыносимой для человека, который способствовал устройству немки в семью, и неважно, верит тот человек во всемогущего и прозорливого Бога или нет. Она задала еще один волновавший ее вопрос:

— Сестра Сесилия, вы не получали каких-нибудь известий от Кати Вольф после того, как она вышла на свободу?

— Нет, никаких.

— А как вы считаете, могла ли она искать встречи с Юджинией Дэвис? Был ли у нее повод, помимо желания заявить о своей невиновности?

— Никакого, — твердо ответила сестра Сесилия.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Если бы Катя захотела связаться с кем-то, кто имел отношение к тому тяжелому времени, то уж во всяком случае не с Дэвисами, а со мной. Но ко мне она не обращалась.

Какая уверенность, подумала Барбара. В голосе монахини, ни капли сомнения, как будто в этом деле не может быть никаких вариантов. Барбара спросила, почему сестра Сесилия так считает.

— Из-за ребенка, — сказала монахиня.

— Из-за Сони?

— Нет, из-за ребенка Кати, которого она родила в тюрьме. Она попросила меня найти для младенца приемных родителей. Так что если сейчас она на свободе и обдумывает свое прошлое, то почти наверняка задается вопросом о судьбе своего сына.

Ясмин Эдвардс закрыла на ночь свой салон и сделала это, как всегда, с максимальной тщательностью. Большинство частных предприятий на Мэнор-плейс уже долгие годы стоят заколоченные, и с ними происходит то, что всегда происходит с заброшенными зданиями на южном берегу реки: они стали полотном для любителей граффити, а те витрины и окна, что не были закрыты фанерой, теперь разбиты. Салон Ясмин Эдвардс был одной из немногих созданных вновь или возрожденных фирм Кеннингтона, если не считать двух пабов, которые упорно не поддавались урбанистическому упадку, завладевшему улицами. Хотя когда это пабы поддавались чему бы то ни было? Они будут всегда и везде, покуда существует алкоголь и покуда находятся парни типа Роджера Эдвардса, готовые напиваться.

Ясмин проверила, закрылся ли тяжелый навесной замок на засове, потом убедилась, что защитные жалюзи крепко встали на место. Покончив с этим, она подхватила четыре пакета, собранных ею в салоне, и зашагала по направлению к дому.

Дом находился недалеко, в жилом массиве Доддингтон-Гроув. Ясмин жила в Арнольд-хаусе — жила вот уже пять лет, с тех самых пор, как покинула «Холлоуэй» и провела месяц-другой, перебиваясь по чужим квартирам. Ей повезло: ее квартира выходила окнами на садоводческий центр на другой стороне улицы. Конечно, это не парк, не газон и не садик. Но все же это зелень, кусочек живой природы, а ей хотелось, чтобы Дэниел имел в своей жизни хоть немного природы. Ему одиннадцать лет, и почти все то время, что она сидела в тюрьме, он провел в интернате — спасибо ее родному братцу, который заявил: «Слушай, Яс, ну не могу я жить с ребенком, правда, извини, но это факт». Так что теперь Ясмин была твердо намерена всеми силами восполнять сыну то, чего он был лишен.

Он ждал ее у входа в подъезд, на другом краю полоски асфальта, служившей обитателям Арнольд-хауса парковкой. Но он был не один, и, когда Ясмин разглядела, с кем разговаривает ее сын, она ускорила шаги. Район был неплохим — бывают гораздо, гораздо хуже, такова реальность, — но наркодилеры и любители мальчиков могут объявиться где угодно, и, если один из них хотя бы попытается намекнуть ее сыну, что школьные уроки, домашние задания и учеба не самое нужное в другой, лучшей жизни, она убьет подонка.

Этот тип выглядел как вылитый наркодилер в своем дорогом прикиде. В свете фонаря его золотые часы вспыхивали и искрились. И язык у него, судя по всему, был хорошо подвешен. Потому что, когда Ясмин приблизилась и окликнула сына, она увидела, что мальчик совершенно очарован.

Они оба обернулись к ней. Дэниел отозвался:

— Привет, мама. Извини, я забыл дома ключ. Мужчина ничего не сказал.

— Почему ты не пришел ко мне на работу? — спросила Ясмин, полная ужасных подозрений.

Дэниел уронил голову, как делал всегда, когда испытывал неловкость. Уставившись на свои кроссовки (эти «найки» стоили ей целое состояние!), он проговорил:

— Я ходил в армейский центр, мам. Там к ним приезжал один начальник проверять, все ли у них в порядке, и все выстроились на улице, а мне разрешили смотреть и потом угощали чаем.

«Подачки, — вспыхнуло в мозгу у Ясмин. — Жалкие подачки».

— А им не пришло в голову, что у тебя есть дом, а? — строго прикрикнула она.

— Они же знают меня, мам. И тебя тоже. Один спросил: «Это твоя мама та леди с бусами в волосах? Такая красавица».

Ясмин фыркнула. Во время этого диалога она старательно игнорировала незнакомца. Вручив два пакета сыну, она сказала:

— С этим поаккуратнее. Тут для тебя работа, — и набрала код, чтобы вызвать лифт.

Вот тогда незнакомец и заговорил. В голосе его слышался говор южного берега, как у самой Ясмин, но с более отчетливыми вест-индийскими корнями:

— Миссис Эдвардс?