— Ты не говорила мне, что собираешься встретиться с Харриет Льюис, — нарушила молчание Ясмин.

Катя поднесла сигарету к губам, неспешно затянулась, выдохнула табачный дым. Наконец она произнесла:

— Мне нужно решить много вопросов. За двадцать лет их накопилось множество. Нам с Харриет нужно время, чтобы со всем этим разобраться.

— Что это значит? Какие вопросы? Катя, у тебя что, неприятности?

— Да, определенные неприятности имеются, но не у меня. Просто надо кое-что решить.

— Что? Что нужно…

— Яс, уже поздно. — Катя поднялась и затушила сигарету в пепельнице на кофейном столике. — Нам пора на работу. Сейчас я не могу тебе все объяснить. Ситуация слишком сложна.

Ясмин хотела спросить: «Вот почему вчера тебя так долго не было — обсуждали эту сложную ситуацию, да, Катя?» Однако она промолчала. Она добавила этот вопрос в мысленный список, в который включала все вопросы, которые по каким-то причинам не решалась задать. Например, про Катино отсутствие на работе, про то, зачем ей понадобилась машина в тот раз, когда она ездила на ней, и куда она ездила. Если им двоим предстоит строить длительные отношения — отношения вне тюремных стен, не определяемые необходимостью противостоять одиночеству, отчаянию и депрессии, — тогда им необходимо начать с разрешения всех сомнений. Этот список вопросов, который все удлинялся в ее голове, порожден именно сомнением, а сомнение — опасная болезнь, она может уничтожить все, что у них есть.

Чтобы избавиться от сомнения хотя бы на время, Ясмин стала вспоминать о своих первых днях в тюрьме, когда она находилась под следствием: о пребывании в медицинском блоке, где ее наблюдали на предмет перерастания замкнутости в психическое расстройство; об унизительном первом досмотре с полным раздеванием («Давайте-ка пошуруем во всех ваших дырках, мисс») и о всех последующих досмотрах; о бессмысленном и бесконечном склеивании конвертов, называемым в тюрьме «реабилитацией»; о гневе таком глубоком и таком сильном, что он, казалось, разъедал ее кости. Ясмин вспоминала и о Кате, которая была там уже в те первые дни во время следствия и суда. Катя пристально следила за Ясмин, но никогда не пыталась с ней заговорить, пока Ясмин сама не потребовала объяснить, чего ей надо. В тот момент они находились в столовой, где Катя, как обычно, сидела за столом одна, детоубийца, худшая разновидность убийц — не раскаявшаяся.

— Не связывайся с немкой, — сказали Ясмин. — Эта сучка только и ждет, на кого бы наброситься.

Но Ясмин все равно подошла к ней. Она села рядом с немкой, шлепнула на стол поднос с едой и спросила:

— Чего тебе от меня надо, сука? Ты следишь за мной с первого же дня, как будто я твой обед на завтра, и меня уже тошнит от этого. Понятно тебе?

Она пыталась казаться крутой. Она и без чужих подсказок знала, что ключом к выживанию за решеткой и под замком является лишь один стиль поведения: никогда не показывать свою слабость.

— Приспособиться можно по-разному, — сказала ей в ответ Катя. — Но ты не справишься, если не покоришься.

— Кому? — фыркнула Ясмин. — Этим мерзавцам? — Она резко отставила чашку, расплескав чай и замочив бумажные сам фетки мутно-коричневой жидкостью. — Это не мое место. Я защищала свою жизнь.

— Именно это ты и делаешь, покоряясь. Ты защищаешь свою жизнь, только не жизнь за решеткой, а жизнь, которая наступит потом.

— Что это будет за жизнь? Когда я выйду отсюда, мой малыш уже забудет меня. Ты знаешь, что это такое?

Катя знала, хотя никогда не рассказывала о ребенке, от которого отказалась в день его рождения. Самым удивительным в Кате было то, что она за свою жизнь познала почти все: от потери свободы до потери ребенка, от доверия людям, которым доверять нельзя, до осознания, что полагаться можно только на саму себя. Первые пробные камни их взаимоотношений были положены на фундамент Катиных знаний. И за то время, что они провели вместе, Катя Вольф, просидевшая в тюрьме десять лет до появления там Ясмин, и Ясмин Эдвардс разработали план совместной жизни, которая начнется после освобождения.

Ни для одной из них месть не была частью плана. Даже само это слово ни разу не слетало с их губ. Но теперь Ясмин спросила себя, что имела в виду Катя, когда много лет назад сказала: «Мне должны». В тюрьме она никогда не объясняла, что кроется за этими словами, не рассказывала, в чем состоит долг и кто будет расплачиваться.

Ясмин не находила в себе сил, чтобы спросить у подруги, где та была прошлой ночью, когда покинула дом на Галвестон-роуд в компании своего адвоката Харриет Льюис. Сомнения Ясмин сдерживались мыслью о той Кате, которая давала ей советы, которая выслушивала ее и любила на протяжении всего срока заключения.

И все-таки… все-таки Ясмин никак не могла изгнать из головы тот миг, когда прошлой ночью Катя замерла, ложась в кровать. Ясмин не могла не гадать, что скрывалось за этой настороженной неподвижностью. Поэтому она заметила как бы невзначай:

— Я не знала, что у Харриет Льюис есть партнер.

Катя повернулась к ней от окна с задернутыми занавесками, из-под которых только-только начал пробиваться набирающий силу дневной свет.

— Забавно, — ответила она, — но я тоже этого не знала, Яс.