Батыршин, словно почувствовав его состояние, пошутил:

— Не бойтесь, ребята! Всё будет в порядке… Надо с толком, надо с чувством… слушать песни соловья!

А на сопке Заозёрной продолжался ожесточённый бой, сильные взрывы сотрясали воздух. И опять Иван с облегчением подумал: «Хорошо ещё не к нам, а то бы…»

Но зря он утешал себя. Один из вражеских танков вынырнул в дальнем конце ложбины, которую они обороняли. По-видимому, он пытался выйти в тыл отряда Малахина. Какое решение примет командир? Откроет врагу, что здесь находится засада и вступит в схватку с танком, или же, не желая связываться, пропустит вперёд? Пожалуй, пропустит, чем тут возьмёшь такую громадину?..

Батыршин давно уже следил за танком. Следил и недовольно морщил лоб, словно ученик, решающий трудную задачу. Глаза стали точно щёлки, на лбу пролегли глубокие складки. А танк всё приближался, и Ивана Кабушкина всё больше и больше тревожил вопрос: как поступит командир. Мешкать больше нельзя.

— Красноармеец Кабушкин! За мной!

Батыршин наклонился, взял в окопе что-то зелёное, похожее на металлический короб из-под патронов, и скользнул в густую, высокую траву.

Кабушкин последовал за ним. Он понял, что замыслил командир отделения. Они должны выйти наперерез танку и зарыть на его пути «гостинец», который захватил командир.

Впереди — тропа, которой пограничники ходят в дозор. Танк должен пройти по ней. Другого пути здесь нет. Но как он пойдёт? Одной гусеницей по тропе или оставит её посередине?

Батыршин остановился, прислушался к урчанию осторожно нащупывающего дорогу танка, вытер пот со лба и почему-то шёпотом, как будто японцы в танке могли его услышать, проговорил:

— Копай здесь. Копай, чтобы тол не торчал, чтобы не увидели, — а сам начал поспешно разматывать шнур детонатора.

Выправляя за собой полёгшую под ними траву, они отползли от тропы и замерли в ожидании.

Вот танк выполз на прямую дорогу. Вот он как раз против них. Батыршин переглянулся с Иваном и дёрнул за шнур. Оглушительный взрыв потряс ложбину. В лицо ударило воздушной волной и сразу запахло едкой гарью.

Танк горел, над ним клубился чёрный, смрадный дым.

— Надо с толком, надо с чувством, — с удовольствием повторил Батыршин слова своей любимой песни, которую частенько напевал, когда был в хорошем настроении, и махнул Кабушкину рукой. — Пошли обратно!

Иван шёл за командиром и думал: смелый и хладнокровный человек. И что самое удивительное — с ним, оказывается, не страшно идти на любое дело! Он никогда не суетится, всегда твёрд в решениях… Вот с кого надо брать пример!

Они вернулись к своим. Заозёрная сейчас напоминала ад кромешный. Самураи волна за волной бешено набрасывались на сопку и, словно ударившись о скалу, откатывались обратно.

Ряды японцев редели, всё больше и больше вражеских солдат и офицеров оставались у подножия и на склонах сопки. Однако японцы и не думали прекращать атак. С криками «банзай!», подгоняемые фанатичными офицерами, они — уже в который раз — штурмовали высоту. Перекрёстный шквальный огонь наших пулемётов заставлял их отходить, но через минуту, другую они снова поднимались в очередную атаку.

Но вот японцы начали продвигаться по ложбине. Отделение Батыршина встретило врага пулемётным и винтовочным огнём. Тогда японская артиллерия перенесла огонь на ложбину. От взрывов крупнокалиберных снарядов хлипкая, болотистая земля содрогается, точно студень, к небу взметаются фонтаны жидкой грязи. Рассыпаясь в воздухе, они дождём поливают бойцов, а на раскалённых от непрерывной стрельбы стволах пулемётов, шипя, лопаются крупные капли воды.

К Батыршину подполз Иван Чернопятко. Жадно глотнул воды из фляги друга и, отдышавшись, спросил:

— Раненых много?

— Шесть человек, — ответил Гильфан, опустив голову.

— Лейтенант приказал немедленно переправить раненых на тот берег. И ещё приказал не прекращать огня.

— Приказ будет выполнен.

— Ну, будь здоров, Гильфан. Если что случится…

— Ни черта не случится… До встречи, Иван…

Чернопятко тем же путём пополз обратно.

«Кому же поручить раненых? Кабушкину? Жидковатым он кажется, силёнок, пожалуй, не хватит. Опять же вопрос: умеет ли плавать. Нет, придётся самому».

Гильфан скинул гимнастёрку, сапоги. В этом месте ширина озера около полукилометра. Взвалив на спину раненого, ступил в воду и, глубоко дыша, погрёб одной рукой. Вот когда пригодилось умение хорошо плавать, недаром он мальчишкой часами барахтался в воде. Японцы далеко от озера, их пулемёты не достают до него, но шальные снаряды и мины то и дело падают сзади, спереди, волны от взрывов окатывают с головой. Сводит дыхание. Батыршин чувствует — выполнить приказ будет нелегко: он плывёт ещё только с первым, а в руках уже никакой силы — нитки не порвать, — и сердце бьётся гулко-гулко, словно под тяжеленным гнётом. Но вот ноги достали дна. Батыршин, покачиваясь, вышел из воды, уложил раненого в кустах и, передохнув немного, поплыл обратно.