Ошибка Павека.

Если бы этот неумелый и неловкий темплар не вторгся грубо в его жизнь, он никогда не попался бы в руки торговцев рабами, не дал бы им схватить себя.

Раб закончил делать чай. Он поклонился хозяину и ушел из комнаты, не сказав ни единого слова. С опоздание Звайн сообразил, что скорее всего язык мальчика-раба отрезан, и, неудивительно, что его собственный язык затрясся.

— Это тебе предупреждение, Звайн…

Он сел на своей подушке подчеркнуто прямо; до этого момента он верил — надеялся — что его хозяин не знает его имени. Он не помнил, чтобы сказал его кому бы то ни было в этой тюрьме, но быть может из-за этой шишки на затылке он действительно что-то не помнит. Может быть у него была горячка… Но совершенно точно, что сейчас он не нуждался в предупреждениях, он и так все время настороже.

— А вот это просто глупость. Я могу чувствовать твой страх, Звайн: у него вкус глупости. Я знаю, что ты умираешь от жажды и предлагаю тебе чай. — Действуя только левой рукой хозяин наполнил маленькую чашку красным, замечательно пахнувшим чаем и подвинул ее поближе к мальчику.

Звайн отодвинул ее от себя так, как будто это был яд, во всяком случае он был уверен в этом.

— Человек может умереть от голода посреди еды, но он не может не пить. Ты же хочешь пить, Звайн. Отчаянно хочешь пить. Почему же ты решил умереть от жажды? Чего ты боишься?

Звайн потряс головой, не осмеливаясь сказать ни слова. Хозяин с его тяжелым, мертвым взглядом был абсолютно прав. С каждым вздохом, с каждым биенем сердца ему становилось все тяжелее и тяжелее сопротивляться искушению.

— Смотри — я выпью твой чай сам, — и полуэльф действительно так и сделал, осушив чашку двумя глотками. Когда он опустил руки, капельки алого чая еще стояли на его губах. — Ну, сделал бы я это, если бы он был отравлен?

Возможно, хотя отравители специально развивали в себе нечувствительность к некоторым ядам, именно тем, которыми они предпочитали давать своим жертвам. Но сейчас Звайна заботила вовсе не чистота чая.

— Я не хочу есть вашу еду или пить ваш чай. Я свободный человек, и не хочу становиться рабом.

Хозяин загона для рабов уселся на свою подушку с драматическим вздохом. — Сначала это была тюрьма, теперь свобода и рабство! Окуда у тебя такая подозрительность, Звайн? Тебя принесли в мой дом больным и без сознания. Да ты должен благодарить меня за то, что я забочусь о тебе, — его голос внезапно стал грубым и злым, и Звайн подобрался, потому что именно долга кому бы то ни было он старался избегать, — и слишком поздно для опасений. Ты обязан мне своей жизнью, парень.

Звайн сидел без слов. Нижняя челюсть отвалилась, слова отказывались выходить изо рта.

— Ешь еду, которую тебе предлагают, Звайн; ты уже ел ее. — Хозяин рабов вынул свою правую руку из складок своей мантии, обнажив лакированные черно-красные ногти на кончиках каждого пальца. Он насадил на один из своих ногтей засахаренный фрукт и плавно поднес его ко рту. Потом он потянулся за вторым, но приостановился и указал ночтем на сердце Звайна. — Если бы я хотел убить тебя, мальчик, я мог бы проткнуть тебя прямо сейчас. Не вводи меня в соблазн, если не хочешь этого.

Лакированный ноготь метнулся вниз и проткнул кусочек медового фрукта. — Бери то, что я предлагаю тебе, — промурлыкал хозяин, поднимая свой ноготь.

Решив поесть, Звайн сказал себе, что его накормили, одели, предоставили убежище и за все это он должен, так что в результате его положение такое, как если бы его выставили на показ, голым, на рынке рабов. Но свобода драгоценна только тогда, когда в твоем кармане есть монеты.

Умышленно не обращая внимание на кусок фрукта на ногте хозяина, он выбрал самый маленький из оставшихся фруктов. Он медленно сжевал его. Сладость скрипела на зубах, мед наполнил его горло мягким и нежным теплом, которое защекотало его нос изнутри, а глаза наполнились слезами. Он видел, как люди пили мед, брой и другие крепкие напитки, их лица краснели и они начинали громко смеяться над совершенно несмешными шутками. Он видел, как потом они падали в углах, сжимая полупустые бокалы в дрожащих руках, и он помнил, их рвало как утром, когда утреннее солнце ударяло им в глаза. Он поклялся своей маме, что никогда не будет делать такие глупости.

Он потянулся за вторым кусочком и сжевал его также медленно, как и первый, ощущая на себе внимательный взгляд мертвых глаз хозяина рабов. Он еще ощущал страх, но только далеко, на заднем плане своих мыслей. Он решил, что больше он не боится, и страх действительно исчез.

— Как так получилось, что такой красивый и умный мальчик, как ты, одет в лохмотья и рыщет по помойкам эльфийского рынка?

В голове быстро скользнула туманная мысль: Он не знает, где именно его ударили по голове, но уж точно не на эльфийском рынке, и он сказал, с усилием:

— Не на эльфийском рынке. И я не рыщу. — Его рот почувствовал что-то… странное. А язык еще более странное.

— Так что ты там делал? — терпеливо спросил хозяин-рабовладелец, беря своей другой рукой, без ногтей, еще одну чашку с чаем и протягивая ее Звайну.

Зваин торопливо проглотил желтую жидкость. Он вытер рот рукой, и тут комната начала кружиться вокруг него. Он быстро схватился за подушку и комната остановилась, зато чашка вылетела из его руки. Хозяин лениво вытянул свою правую руку, с ногтями. Чашка замедлила свое падение, потом остановилась в воздухе и плавно опустилась в бледную ладонь.