Меня и Галимджана позвали мальчишки. Под присмотром двух стариков, приехавших точить косы, мы начали строить шалаши. Девушки нам таскали сено.

Увлёкшись работой, мы не заметили, как солнце поднялось к зениту, стало припекать наши макушки. Дома, бывало, весь день бегаешь, а про еду не вспомнишь. А тут всё чаще мы стали оглядываться на тётушку Нагыйму, которая хлопотала вокруг огромного казана в тени большого дуба. Наконец она загасила очаг и давай ударять ложкой по крышке кастрюли — скликала косцов к обеду. Но легко ли оторвать от работы разгорячившихся мужчин, которые впервые вышли на сенокос все вместе, почувствовали радость совместной работы! Апакайские не хотели срамиться перед кокушкинскими. Кокушкинские мужики не собирались ударить в грязь лицом перед апакайскими. Никто не желал первым бросить косу. Подзадоривали друг друга, подшучивали. Кипела работа, спорилась.

Нагыйма-апа несколько раз принималась звонить в свой «колокол». Но хоть бы кто-нибудь обернулся в сторону стана. Тогда она попросила меня и Галимджана вскочить на коней и позвать косарей на обед. Мы помчались с ним в разные стороны, размахивая руками и крича во всю глотку:

— Эй!.. Обед готов! Идите обедать! Эй!..

Ускакал я в глубину чащи. Объехал самые дальние поляны, скликая людей на обед. А на обратном пути наткнулся на поляну, сплошь усыпанную чем-то красным. И не сразу понял, что это земляника. Я ни разу не видел так много земляники. Спрыгнул с лошади и начал ползать на четвереньках, пока не наелся до отвала. Припомнилось мне, как впервые к нам приехал дядя Давид с Иваном. Они привезли полную корзину земляники. В тот день я в точности так же наелся этих сочных, душистых ягод. Эх, угостил бы сейчас и я Ивана, да жаль, что он далеко… Разве только для мамы насобирать и для сестрёнки моей Эмине? Скинул с себя рубаху, устлал её лопухами в два слоя, чтобы не испачкалась. Насобираю полную пригоршню самых крупных ягод — складываю на лопухи. Насобираю — несу, кладу. Срывать каждую ягодку надо осторожно, чтобы не раздавить. Того и гляди, брызнет из неё сок. Не прошло и получаса, я целую горку насобирал. Сверху ягоды покрыл цветами, чтобы никто на лакомое не позарился. На обед я, конечно, опоздал.

Девчата-хохотуньи заметили, как я спрятал под телегой в сене узелок, стали перемигиваться да посмеиваться — дескать, кое-кто ещё не успел косы в руки взять, а уже гостинец для своей зазнобушки припас. Пока я выскребал кашу со дна казана, мужики поднялись и пошли каждый к своему месту. Я наскоро перекусил, схватил косу и пустился вдогонку за косарями. Не оглядываюсь, но чувствую, девчата смотрят вслед. Думают: ну-ка поглядим, справится ли…

Косить сено — не клевер косить. Большая разница. Клевер — он мягкий, тяжёлый, едва прикоснёшься косой — сам валится рядком. А луговая трава имеет свой норов. Размахнёшься слабовато — она пригибается, не скашивается, скользит по ней лезвие косы, словно по шёлку. А пошире размахнёшься — конец косы застревает в земле. Никак не приноровлюсь. Думал, легко, а вон как обернулось. От стыда готов сквозь землю провалиться.

Ислам-бабай, видать, заметил, что туго мне приходится, подошёл, взял из моих рук косу и показал, как надо размахиваться, чтобы трава ровными валками ложилась. Пригляделся я к нему, начал работать, как он. Дела мои сразу пошли на лад. Ислам-бабай, задорно подмигнув мне, пошёл давать советы другим парням.

Косили, пока солнце не упало за лес.

Какой же вкусной мне показалась в тот вечер обычная перловая каша! Ведь мама столько раз варила её, но эта каша мне никогда не казалась таким лакомством. Я дочиста вытер миску хлебом — и мыть не надо. Чаёвничать у меня уже не осталось сил, и я заполз под телегу, где на вспушённом сене уже пристроились какие-то парни. Едва положил голову на свёрнутую телогрейку, тут же уснул.

Не знаю, сколько прошло времени. Мне кажется, я только что закрыл глаза, но меня разбудили яростные трели соловьёв. Лес звенел, он наполнен был их голосами. Заслушался я, боясь пошевелиться. Думаю, шелохнусь — спугну певчего с низко нависшей надо мной ветки. Вглядываюсь в листву, но не вижу птички, только голос слышу. А они стараются… Умолкнет один певец, тут же подхватывает песню другой.

У меня окончательно рассеялся сон. И усталость вроде бы прошла. Только ломило слегка в плечах. Не утерпел я, выбрался из-под телеги. На востоке небо уже порозовело. Золотистые снопы лучей постепенно оплетают кроны деревьев, ложатся на поляны.

Я выхватил из-под сена узелок, с разбегу прыгнул на лошадь. Она с испугу взвилась на дыбы. Я поддал ей пятками и помчался во весь опор к Апакаю. Через полчаса я уже скакал вдоль улицы. Осадил лошадь у знакомых ворот. Они оказались не заперты. Тишина во дворе. Все спят. Как можно спать в такое чудесное утро!

Я на цыпочках зашёл в прихожую. Отворил дверь в горницу и… застыл на пороге. Я впервые увидел спящую девушку. Рахиля лежала, подложив под щёку ладошки, и чему-то во сне улыбалась. Кто знает, может, ей приснился такой же красивый восход, какой нынче привелось наяву увидеть мне?..

Боясь разбудить её, я бесшумно приблизился к её кровати. Осторожно положил у изголовья букет влажных, слегка увядших луговых цветов. Землянику, завёрнутую в лопухи, оставил на табуретке. Комната наполнилась запахами луга и леса.

Я попятился к двери, не отводя взгляда от спящей девушки. Лишь выйдя за ворота, набрал полную грудь прохладного воздуха, шумно вздохнул. И опять помчала меня лошадь к Ушне, понесла к синеющему вдали лесу, к запылавшей во всё небо заре.

Когда мы в конце лета возвратились из Татарстана домой, у меня накопилось столько впечатлений, о которых мне не терпелось поскорее рассказать Ивану! При первой же встрече мы с ним убежали в беседку. Я долго рассказывал ему о нашей поездке в Ямаширму и Апакай. Иван слушал внимательно, ни разу не перебил меня вопросом. В конце своего рассказа я помолчал и, как бы между прочим, заметил:

— А ты знаешь… оказывается, бывают девчонки, с которыми можно дружить, как с ребятами.