Он спросил, понизив голос, чтобы нарушить вдруг наступившую тишину:

— Мама, что?

Она ничего не ответила, тогда он подошел к ней и, взяв ее за плечи, снова спросил:

— Что случилось?

— Ничего, — устало сказала она. И вдруг, сильно двинув плечами, освободилась из рук сына. — Ничего не произошло, — повторила она обыкновенным своим звучным голосом. — А ты перестань реветь, Клавдия.

И, заметив, что Павел все еще ждет ответа, Анисья Васильевна сказала:

— Прятаться от тебя нечего. Все равно сказать надо. Клавдия наша смалодушничала…

Павел сразу понял, что она хотела сказать, и лицо его потемнело от прилива злой крови. Ему стало душно, он хрипло спросил, кивнув на соседний дом:

— Этот?

И, не ожидая ответа, рванулся к двери, но мать остановила его:

— Постой, Павел!

Павел остановился. Из своей комнаты выбежала Клавдия в пестром байковом халате, растрепанная, опухшая от слез.

— И не мешайся ты в мои дела! — закричала она, останавливаясь на пороге. — Сама справлюсь.

— Да что ты вскинулась? — сказал Павел, чувствуя, что к нему возвращается постоянное его спокойствие. — Мама, ты не бойся. Я с ним по-хорошему. Я его спрошу как друга. Он мне ответит…

Он повернулся и с такой силой ударил в дверь ладонью, словно стоял перед ним его друг и между ними происходил окончательный разговор.

Едва он спустился с последней ступеньки, как на крыльцо выбежала сестра.

— Имей в виду, все это я, — вызывающе и как бы ставя себе в заслугу то, что случилось, сказала она. — Ты знаешь, как я его люблю?

Она постучала кулаком по перилам.

— Вот как люблю. Ты это имей в виду.

— А он? — спросил Павел.

Клавдия вздохнула и ничего не ответила.

— Не любит, — с мальчишеской прямолинейностью решил Павел. — Как же ты могла?

— Так я же люблю! — снова вызывающе объяснила Клавдия. — Будто сам не понимаешь? Тебе это должно быть понятно.

— Я — другое дело.

— Почему — ты другое? Она тебе только слово скажет, а ты уж и бежишь.

— Ну и что?

— Ничего. А ты дурак, Павлушка.

— Ты очень умная.

— Вы хоть раз поцеловались?

— Не болтай…

— А она только этого и ждет. Я-то вижу…

— Что ты видишь?

— Павлушка, она тебя любит.

— Врешь, — грозно сказал Павел. Поднялся на одну ступеньку и спросил шепотом: — Врешь?

Клавдия строго ответила:

— В таком деле врать нельзя.

— А он соврал? — Павел кивнул на соседний двор.

— Кто тебе сказал, что он соврал? Ох, Павлушка-Павлушечка, ничего-то ты не понимаешь… Ничего.

— Ну так я ее спрошу… Теперь спрошу. И ему скажу…

Она села на верхнюю ступеньку крыльца и, запахивая халат, проговорила:

— Ничего ты ему не скажешь. Он уехал. На смотр, — сказала она устало. И сидела она тоже не так, как всегда, не по-девичьи, обхватив руками колени. Она сидела, как сидят взрослые люди, и покрасневшими от слез, утомленными глазами смотрела на верхушку березы.

— Ты говорил ей, что у нас есть береза Маша?

— Нет.

— А ты расскажи, как дед посадил березу. Она была самая красивая. Одна такая во всем лесу.

— Нет, — сказал он. — Она не была самая красивая. Это он так думал, что она самая красивая. Он красиво думал.

— Вот это самое главное — красиво думать.

Клавдия вздохнула и невесело улыбнулась. И Павел только сейчас представил себе свою сложность положения сестры. Он тут болтает, бахвалится, а ведь самое главное сейчас совсем не в том, кто кого любит. Самое главное не это. А что?

И, не глядя на сестру, он спросил:

— Как же теперь ты?

Она не поняла его и ответила:

— Будет ребенок…

Павел, досадуя на то, что она не понимает его, и на то, что он не умеет выразить свою мысль, опустился на ступеньку у ее ног и, заглядывая ей в лицо, спросил:

— Да я не про это. Как ты будешь жить? Ну за ребенка ты не беспокойся, вырастим… А ты ведь его любила.

— Я и сейчас люблю! — воскликнула Клавдия, и глаза ее заблестели, как прежде.

— Ну это ты брось, такого любить…

— Такого люблю, всякого люблю. Всякого-всякого, — повторила она. — Вот за это мама меня и ругала. Ох, как она ругала! Она сказала, что это любовное рабство, если полюбишь плохого человека и покоришься ему. А он не плохой. Он слабовольный. Ты не знаешь. Ну как это я — и вдруг покорюсь ему?

— Сволочь он.

— Ну нет, — торжественно сказала Клавдия, — Он — мой!

Анисья Васильевна сразу же забыла о своем разговоре с Любкой. Мало ли что наговорит завистливая, измученная мелкими заботами баба. Но все же напоминание о муже неприятно ее взволновало: чего доброго, вспомнит вдруг, если жить остался, да явится. Нет, она не боялась за себя. Разговор будет недлинный. А как посмотрят на это дети…