Потом эти программы получили неожиданное развитие. Их стали использовать террористы. Взламывая системы защиты, они научились временно брать тела других людей под контроль. Разными способами, кнутами и пряниками, они доводили жертву до состояния почти полного отупения, до тех пор, пока она не начинала слушаться приказов. Не слушаешься — получаешь боль. Слушаешься — получаешь удовольствие. Такие «заводные куклы» взрывали себя в метро. Врезались в здания правительств на полном ходу. И делали многое другое.

Программа, которой — абсолютно незаконно — владел Олег, называлась «Шинигами». И она была самой смертоносной из всех. Она могла, проломившись через защиту, убить любого человека, если Олег знал точный электронный адрес его имплантанта или если этот человек просто находился в зоне прямой видимости.

Люди с оружием сошли на обочину, но не торопились подходить к зданию.

— Олег… — прошептала Марина. Олег зажмурился изо всех сил. Затем вздрогнул.

— Прости, любимая… Я не могу. Я не могу убить человека, — Олег вздрогнул еще раз.

— Ничего. Все хорошо, — Марина подползла к нему и провела рукой по щеке.

А затем, впервые за весь этот безумный день, она поцеловала его.

В этом кратком поцелуе слилась вся история их отношений, все те чувства, которые они испытывали друг к другу — все это одновременно накрыло их, на несколько мгновений полностью изолировав от внешнего мира, спрятав в их собственном мирке, маленьком, жалком, но таком настоящем.

— Пойдем? — спросил Олег.

— Пойдем, — прошептала Марина. И помогла ему подняться, опираясь о деревянную стену.

Пошатываясь, они вышли из тени и встали в давно уже опустевшем дверном проеме.

Люди, стоявшие возле машины, вздрогнули и направили на них до этого бесцельно блуждавшие стволы. Марина вдруг как-то странно, по-детски улыбнулась:

— Простите нас… пожалуйста… — она посмотрела в глаза человеку, целившемуся в нее.

— Простите нас за то, что мы появились на свет, — добавил Олег. На этой ноте тишина оборвалась. Раздалось два выстрела — на этот раз куда более громких.

Выстрелы, почти слившиеся в один, разнеслись далеко по открытому пространству, и девочка, стоявшая в этот момент на берегу реки, на другом конце поля, вопросительно посмотрела на маму:

— Гром. Будет дождь, да? — потом озабоченно посмотрела на облака и покачала головой, опровергая собственное утверждение. Мама только сильнее сжала ее руку и еще раз обернулась. Они стояли у самой воды, берег здесь был крутой и довольно высокий, так что от дороги их увидеть не могли.

— А что там, на другом берегу? — девочка указала на темнеющие силуэты производственных зданий.

— Там завод, — с готовностью ответила мама и на всякий случай присела на корточки. — Там делают еду.

— И сосиски? — неожиданно спросила девочка.

— Да, наверное, и сосиски.

— А люди ведь могут копировать все, что угодно, даже мысли, да?

— И мысли, и память, — подтвердила мама.

— Тогда мне не нравятся люди, — решительно заявила девочка и тоже села на корточки, с живым интересом глядя на поверхность воды.

— А кто же тебе нравится? — удивленно спросила мама.

— Ну, как же ты не понимаешь? — девочка наморщила носик. — Если люди будут копировать мысли, они же все станут совсем-совсем одинаковые, как сосиски! А мне нравятся облака. Они всегда разные. И красивые. Мама, а о чем думают облака?

В этот самый момент копия Олега вышла из Центра реинкарнации населения. Одно нажатие кнопки в том же здании запустило процесс изготовления новой Марины. С конвейера на заводе сошла очередная пачка сосисок. А где-то высоко-высоко ветер нежно обнял большое облако и обрадованный полетел дальше, резвясь. От ветра по воде и по траве прокатились волны.

И даже эти волны отличались друг от друга сильнее, чем два человека в костюмах, безмолвно стоявших возле разбитой машины.

Эти двое часто работали вместе. Но впервые сотрудничество двух знаковых режиссеров современного кинематографа, Роберта Родригеса и Квентина Тарантино, получилось настолько демонстративным, что не все поняли, сколько фильмов они сняли: один, два или целых шесть? Во всяком случае, российский прокат решил, что два, и показал их по отдельности.