— Этого я не знаю.

— Зато знаю я! — Архивариус вдруг не на шутку рассердился. — Их лучшая защита — сам жизненный уклад. К ним никто и близко не подойдет — никто и никогда. Даже если они выгребут из планеты все богатства и предложат остальным мирам даром.

— И даже если научат нас лечить рак?

— Большинство раковых заболеваний уже излечимо.

— Но они могут вылечить любую его форму.

— Новые методы лечения появляются каждую…

— А их методы существуют давным-давно. Столетия. Поймите, на Вексфельте пет вообще.

— И вам известна формула лекарства?

— Нет. Но группа хороших врачей найдет ее за педелю.

— Неизлечимые формы рака не поддаются объективному анализу. Они считаются психосоматическими.

— Знаю. Именно это и подтвердит группа хороших врачей.

Наступила долгая напряженная тишина. В конце концов ее прервал Архивариус:

— По-моему, вы что-то недоговариваете, молодой человек.

— Совершенно верно, сэр.

Собеседники умолкли вновь. И вновь первым заговорил старик:

— Вы намекаете на то, что главная причина отсутствия рака на Вексфельте это образ жизни тамошнего населения?

На сей раз Бэкс не ответил — он дал возможность Архивариусу призадуматься над собственными словами. Наконец их потаенный смысл дошел-таки до старика, и он, трясясь от гнева, прошипел:

— Позор! Позор! — он брызнул слюной, она повисла на подбородке, но Архивариус этого не заметил. — Да я лучше соглашусь, чтобы меня живьем съел рак, — сказал он, чеканя каждое слово, я лучше умру безумцем, чем примирюсь с тем, что предлагаете вы!

— Думаю, с вами не все согласятся.

— А я уверен, что все! Да стоит вам высказать такие мысли во всеуслышание, как вас просто растерзают! Именно такая участь постигла Эллмана и Барлау. А Трошана уничтожили мы сами — он был первым, и мы не подозревали, что всю грязную работу способна сделать за нас толпа. С тех пор прошла уже тысяча лет, понимаете? Но и еще через тысячу лет толпа обойдется с человеком вроде вас точно так же. А эта, он брезгливо кивнул в сторону папки, эта мразь будет лежать в архиве вместе с остальным ей подобным, пока очередной не в меру любопытный идиот с извращенным мышлением и бесстыдный не будет донимать очередного Архивариуса, как вы сейчас донимаете меня, и этот Архивариус тоже посоветую ему держать язык за зубами, иначе толпа просто-напросто разорвет его на куски. А потом он его выгонит Как я вас. Убирайтесь! Вон отсюда! — Старик зашелся в крике, потом всхлипнул, прохрипел что-то и умолк — глаза горели, на подбородке висела слюна.

Побелевший от потрясения Чарли Бокс медленно поднялся и тихо сказал:

— Воргидин предупреждал меня, но я не поверил. Не мог поверить. И, помнится, возразил ему: «О жадности мне известно больше, чем вам, и я убежден — наши цены их соблазнят. И о страхе я осведомлен получше вашего — перед лекарством от рака им не устоять». В ответ Воргидин лишь посмеялся, но в помощи не отказал. Как-то я заговорил с ним о том, что знаю толк в человеческом благоразумии, и оно, по-моему, рано или поздно восторжествует. По, даже не закончив мысль, я понял, что заблуждаюсь. А теперь сознаю, что обманывался насчет всего — даже страха и жадности. Прав оказался Воргидин. Однажды он заявил, что Вексфельт обладает самой надеж-нон и неприхотливой системой обороны. Она основывается на человеческой косности. Он оказался прав и в этом.

Тут до Чарли Бэкса дошло, что старик, вперившийся в него безумным взглядом, мысленно отключил слух. Он откинулся на спинку кресла, склонил голову набок и задышал часто, словно пес па жаре. Бэксу почудилось, что Архивариус вот-вот раскричится вновь. Но Чарли просчитался — старику едва удалось выдавить хриплое: «Вон! Вон!» И Бэкс ушел. Папка осталась на столе: подобно Вексфельту, она пребывала под защитой собственной уникальности выражаясь языком химиков, можно было сказать, что она, как благородные металлы, не окисляется.

Но сердце Чарли покорила не Тамба, а Тинг.

Когда они вошли в просторный дом, располагавшийся рядом с остальными и все же такой уединенный и уютный, Чарли познакомился с семьей Тамбы. У Бриго и Тинг были одинаково рыжие, словно раскаленные, волосы, и становилось понятно, что их обладательницы — мать и дочь. Сыновья Воргид и Стрен (первый — еще ребенок, второй — подросток лет четырнадцати) пошли в отца — были стройные и широкоплечие, а у сестер, Тинг и Тамбы, позаимствовали разрез очаровательных глаз.

Были там еще двое детей — чудесная двенадцатилетняя девочка по имени Флит (когда Чарли вошел в дом, она пела, поэтому знакомство с домочадцами пришлось ненадолго отложить) и коренастый карапуз Гандр (наверно, самый счастливый малыш во Вселенной). Потом Чарли встретился с их родителями, причем черноволосая Тамба была гораздо больше похожа на их мать, чем жгучая шатенка Бриго.

Поначалу имена сыпались на него как горох; он не успевал их запоминать, они вертелись у него в голове подобно калейдоскопическим картинкам — как и сами домочадцы вокруг Чарли, отчего ему становилось неловко. Впрочем, атмосфера гостиной дышала любовью и застой, и ответные чувства переполняли Чарли, чего раньше с ним не случалось.