Мне это удалось. Я отбросил его, и, можно сказать без преувеличения, он полетел словно подхваченный порывом сильного ветра, пока не ударился ногами об ограждение ринга и не упал там, в толпу подбежавших зрителей, которые с радостью принялись колотить его ногами. Толпа бесновалась, и я поднял вверх руки в победном жесте, приглашая Габриаиелли вернуться на ринг. Он лежал без движения не дольше секунды, потом встряхнулся и встал на ноги, с трудом понимая, что произошло. Когда он повернулся ко мне, я увидел, что его лицо, а также бритая голова стали пунцовыми. Он стал угрожающе размахивать кулаками и что-то выкрикивать на своем причудливом наречии.

Мистер Ярдли, бывший в свое время выдающимся бойцом, а теперь растолстевший и раздобревший, крикнул мне снизу:

— Мне кажется, Бен, он тебя вызывает.

— Вызывает на что? — спросил я не без труда, так как у меня уже болела челюсть от полученного удара. — Это боксерский ринг. Какой еще ему нужен вызов?

Как оказалось, он вызывал меня на дуэль другого типа. В Италии не принято наносить удары противнику в живот. Это считается недостойным мужчины. Там, насколько я могу судить, боксеры просто молотят друг друга по лицу весь день. Неудивительно, что челюсти у них так легко дробятся. Габрианелли был убежден, что я совершил подлость, и отказывался вновь выйти на ринг с человеком, лишенным чести. Меня объявили победителем, а мистер Ярдли едва пережил бунт: люди были возмущены тем, что за шиллинг им показали всего три удара. Мистер Ярдли спасся сам и спас нашу выручку только тем, что сообщил зрителям — они, мол, заплатили, дабы стать свидетелями превосходства британца над иностранцем.

После этого матча моя репутация только возросла. Я продолжал сражаться на ринге и довольно часто побеждал повсюду в городе — и в Смитфилде, и в Муэрфилде, и на ярмарке Святого Георгия, и в театре Ярдли в Саутворке. Тем временем Габрианелли уполз зализывать раны и усваивать урок, что бокс в Англии — это нечто большее, чем бесконечно молотить друг друга кулаками по челюсти. Проведя несколько месяцев в тренировочных боях с английскими боксерами, он снова бросил мне вызов, который я с радостью принял. Габрианелли улучшил технику, но был по-прежнему слаб в отношении средней части корпуса. Он наносил мне удары по челюсти. Я наносил ответные удары в живот. Он снова наносил удар по лицу, а я бил в среднюю часть корпуса. Это продолжалось почти монотонно с четверть часа, пока я из чистой зловредности не ударил его со всей силы в челюсть, и он упал на спину. Я подбежал к нему, готовый нанести еще один такой же удар, хотя мне казалось, что его челюсть едва ли могла это выдержать, как и мой кулак, но челюсть у Габрианелли была крепкой, и наносить удары в область живота было не так больно. К счастью, других ударов не потребовалось, поскольку он лежал неподвижно, закинув руки за голову и поджав ноги, как младенец. Он оставался в этом положении не менее получаса.

Когда мы с мистером Ярдли снова получили вызов от Габрианелли, то не стали спешить с согласием. Было неясно, готова ли публика выложить свои денежки, чтобы увидеть, как я побью этого человека в третий раз. Но пока мы колебались, Габрианелли почти каждый день публиковал оскорбительные объявления. Сперва он назвал меня трусом и шутом. Я только посмеивался над этими оскорблениями, но, когда он изменил тактику и назвал меня трусом с острова трусов и британским шутом, самым потешным шутом в мире, мистер Ярдли решил, что такие оскорбления должны пробудить достаточный интерес к матчу. И действительно, посмотреть третий матч пришли толпы. Я слишком верил в свою победу, что было, конечно, глупо, так как Габрианелли был силен, — я испытал силу его ударов на себе. Но итог двух предыдущих матчей вскружил лгне голову, и ставки, которые делали на матч, соответствовали моему настроению — двадцать к одному, что я выиграю.

Мой противник подготовился к этому поединку. Позднее я узнал, что он часами принимал удары в живот, пытаясь таким образом выработать выносливость. Теперь, когда я принялся, как и раньше, молотить его по корпусу, Габрианелли и глазом не моргнул.

Он продолжал свою тактику жестких ударов мне в лицо, а я продолжал их мужественно выносить. Мы бились не менее часа, пока мое обнаженное тело не стало мокрым от пота, а его черные волосы не спутались в клубки. Поединок длился так долго, что публика заскучала: в конце мы вяло кружились по рингу, словно плавали под водой, целясь друг в друга или медленно уклоняясь.

Именно тогда он нанес свой удар. Это был мастерский и мощный удар, такого я от него не ожидал. Он нацелился прямо в мою челюсть, а я из-за усталости не заметил. Точнее сказать, я заметил приближение кулака, но не зная, что делать, когда тебе метят прямо в лицо. Я наблюдал за его приближением, словно это была какая-то дьявольская птица, — и вот он ударил меня в подбородок. Помнится, я подумал — пока горячая белая пелена не затмила мое сознание и я полностью не потерял равновесия, — что, если моя челюсть действительно сломается, насмешек не оберусь. Я напрасно волновался из-за челюсти; она осталась цела, только опухла неимоверно, но удар Габрианелли был настолько силен, что меня отбросило назад и я вылетел с ринга. Зеркальное отражение нашего первого матча.

Мне трудно описать, что я чувствовал. Это были растерянность, ужас, стыд — и страдание, настолько сильное, что я не понимал, боль это или что-то иное, доселе мне неведомое. Сначала я не мог взять в толк, чем это вызвано, но, когда стал приходить в чувство, заметил с каким-то странным равнодушием, которое иногда охватывает жертвы несчастных случаев, что моя левая нога вывернута под неестественным углом. Вылетая с ринга, правой ногой я зацепился за край помоста и упал на левую, которая, не выдержав удара, сломалась сразу в двух местах.

Когда шок от случившегося начал проходить, нестерпимая боль, которую, я надеюсь, мне не доведется испытать вновь, лишила меня чувств, и о том, что было после, я знаю лишь со слов Элиаса.

Совершенно незнакомый мне тогда Элиас Гордон решил поставить сто фунтов на бойца, которому предрекали поражение. Когда я упал на землю бесформенной грудой, он вскочил и закричал изо всех сил: «Две тысячи фунтов!» Сомневаюсь, чтобы прежде он держал в руках столь внушительную сумму, и под впечатлением от того, какие перспективы открывало ему мое несчастье, он договорился с мистером Ярдли, что займется моим лечением сам и совершенно бесплатно. Мой предполагаемый друг Ярдли согласился, так как Элиас выразил беспокойство по поводу моего ранения. Перелом был настолько серьезным, что, по его мнению, моя жизнь висела на волоске, а если я выживу, полагал он, вряд ли снова смогу ходить, и, естественно, об участии в поединках не могло быть и речи. Как все медики, Элиас, очевидно, преувеличивал опасность моего положения, чтобы, если все обернется к худшему, его прогнозы сбылись бы, а если бы я поправился, он оказался бы кудесником. Мистер Ярдли выслушал Элиаса и сказал, что ему все равно и что его мало заботят выбывшие из игры бойцы. Я никогда больше его не видел, за исключением того раза, когда он принес мне мою долю от выручки.