Флавия ответила ему неодобрительным взглядом: ей не нравилось, когда Боттандо выражался высокопарным стилем.

— Пару лет назад, в тихий летний денек этого человека посетил каприз, — продолжил Боттандо. — И что же? Наутро из Милана исчез Веласкес. Да, когда же это было? Ну точно. В девяносто втором.

Флавия удивленно вскинула голову:

— Веласкес? Тот портрет из коллекции Каллеоне?

Он кивнул:

— Тот самый. Тогда очень кстати сломалась сигнализация, и злоумышленник спокойно вошел в здание, взял картину и удалился. Все было сработано чисто и быстро. Его выбор пал на портрет юной Франчески Арунта, и с тех пор картину больше никто не видел, а два года — достаточный срок, чтобы вещь исчезла навсегда. Хороший был портрет, и, если не ошибаюсь, от него не осталось даже репродукции.

— Как?!

— Да. Странно, верно? Вот ведь люди — вечно сталкиваешься с их беспечностью. Кстати, это наводит меня на мысль. В галерее было множество картин, но взяли именно ту, которая по чьей-то халатности не была сфотографирована. Остался только снимок девятнадцатого века, но он, конечно, не в счет. Если хочешь, взгляни, он висит у меня на доске.

На доске в дальнем углу кабинета висели фотографии из так называемого «дьявольского списка» вещей, пропавших бесследно. Флавия подошла посмотреть. Старая, слегка помятая карточка с изображением картины была частично закрыта снимком золотого потира четырнадцатого века, который, по глубокому убеждению Флавии, давно расплавили и продали на вес. «Такую фотографию ни один суд не примет», — с сожалением подумала девушка. Но общее представление о картине она все же давала.

— Взявшись за это дело, я сразу понял: ничего хорошего оно мне не сулит, — продолжил рассказ Боттандо, — и не только потому, что Каллеоне, лишившись жемчужины своей коллекции, мог поднять на ноги всю просвещенную общественность — собственно говоря, он так и поступил. Меня огорчало другое: преступник не оставил нам ни малейшей зацепки. Он не был связан со скупщиками краденого и не принадлежал к известным нам бандам. Ни один источник информации в криминальных кругах не смог сообщить о нем никаких сведений. Тем не менее характер совершенного преступления говорил за то, что картину похитил настоящий профессионал. От безысходности я начал перелистывать старые дела, прикидывая, кто из бывших фигурантов мог совершить эту кражу, и неожиданно наткнулся на список бесследно похищенных картин, от которых также не осталось никаких фотографий. Я объединил эти кражи в одно дело — вот откуда такая толстая папка — и сделал несколько запросов. Из полученных ответов я не узнал ничего существенно нового. Тогда я попытался взглянуть на дело беспристрастным взглядом, чтобы трезво оценить свои шансы на успех, и понял, что трачу время впустую.

— Действительно, трезвая мысль, — одобрила Флавия, усаживаясь на диван. — Может быть, не стоит начинать все сначала?

— Теоретически я был прав, отказавшись от продолжения расследования. Но теория — одно, а жизнь, как показывает практика… Видишь ли, когда я начинаю думать об этом деле, мне на ум приходит только один человек. Мне нравится называть его «Джотто»…

— Почему?

Боттандо улыбнулся:

— Потому что мы почти ничего не знаем о Джотто, кроме того, что он был величайшим художником своего времени. Нет никаких сведений о том, каким он был человеком, была ли у него семья… О своем неуловимом преступнике я также знал только то, что он настоящий профи. Так вот, этому невидимке я приписываю три десятка краж, совершенных с шестьдесят третьего года. География его деятельности охватывает как минимум четыре страны, и в каждом случае он похищал картины, с которых не было сделано репродукций. При этом ни одно полицейское подразделение не имело о нем никаких сведений и даже намеков на его существование. Ни один скупщик краденого не имел о нем ни малейшего понятия. И ни одна из похищенных им работ больше нигде не всплывала.

— Хм…

— Я сдался, когда карабинеры в ответ на мой запрос сообщили, что полгода назад арестовали некоего Джакомо Сандано за кражу, которую я приписывал «Джотто». Ты помнишь Сандано?

— Этот вор-неудачник?

— Ну да. Он умыкнул из Падуи полотно Фра Анджелико и, конечно же, сразу попался. По моим подсчетам, в год ограбления палаццо Страга ему исполнилось три года, так что по возрасту он никак не годился на роль моего «Джотто», не говоря уж о других его качествах. Арест Сандано явился для меня лучшим доказательством того, что я ошибался, и я отложил это дело до лучших времен… Папка «Джотто» уже два года пылится в подвале, и, судя по всему, там ей и место…

— Доброе утро, генерал.

Голос раздался из-за слегка приоткрытой двери. Вслед за ним в комнату просочилось небольшое компактное тело его обладателя. Мужчина с лицом хорошо откормленного сиамского кота сиял от удовольствия. Боттандо радушно улыбнулся в ответ, но Флавии улыбка показалась немного искусственной.

— Доброе утро, доктор, — произнес генерал. — Как я рад вас видеть!

Доктор Коррадо Арган был из тех людей, которые периодически возникают в любой крупной организации с единственной целью: сделать жизнь отдельных ее членов невыносимой. Начинал он как историк-искусствовед и благодаря этому факту мог щеголять перед всеми своим интеллектуальным превосходством и приставкой «доктор». Но серьезным искусствоведом он так и не стал. Понимая, что ученое сообщество никогда не доверит ему важную тему, он решил приложить свои силы в бюрократической системе, избрав для этого культурный фонд — абсолютно аморфную организацию, призванную охранять национальное наследие.

С изумительной легкостью он довел эту организацию до состояния полного хаоса, после чего вдруг преисполнился негодованием в связи с бесконечными хищениями национальных культурных ценностей и решил, что только его мощный интеллект поможет полиции справиться с этим отвратительным явлением.

Он был не первым, кто так считал, но, следует отдать ему должное, вступил в борьбу с огромным энтузиазмом. Результатов его деятельность не принесла, зато нервы он всем потрепал изрядно. Боттандо был не новичок в своем деле и привык к тому, что сверху на него дождем сыплются приказы, советы, рекомендации и страстные призывы «действовать, а не сидеть сложа руки». Долгий опыт научил его безропотно соглашаться с критикой, благодарить авторов рекомендаций за помощь в работе и выбрасывать их послания в мусорную корзину.

Но он был совершенно не готов к тому, чтобы непрошеный наблюдатель вламывался к нему в кабинет, занимая его жизненное пространство, и подолгу сидел там, составляя пространные отчеты, основанные на ежедневных рапортах сотрудников о проделанной работе. А именно этим омерзительный Арган и занимался. Вот уже шесть месяцев как он совался во все дела, сидел на собраниях — с трубкой во рту, высокомерно поглядывая на всех и делая в блокноте пометки, которые ревниво скрывал от посторонних глаз. При этом он беспрестанно бормотал себе под нос обличительные фразы вроде «в этом отделе никому нет дела до разработки глобальной концепции».