Но я не была младенцем по имени Йалин. Я вернулась домой не в тот день, когда родилась двадцать лет назад. Ошибки быть не могло! Мать была так измучена родами, что я не могла определить ее возраст. Но я хорошо помнила, как выглядела Чатали в последние годы своей жизни, а эти годы были, несомненно, последними ее годами.

Она взяла меня на руки и положила на грудь матери. Меня взяли материнские руки. Ее сердце билось где-то подо мной. Она тихонько со мной заговорила. Я почувствовала, как по моим губам течет сладкое молоко. Я дернула было своей слабенькой головенкой, пытаясь отвернуться, но потом передумала и немного попробовала. Нужно же чем-то питаться.

Тем временем Чатали, должно быть, наводила порядок, убирая грязь, перестилая простыни и прочее. Потом я услышала, как она зовет моего отца. Открылась дверь. Рядом со мной раздался его голос: «Какая прелесть! Какая она хорошенькая! Наша маленькая Нарйа — как ей подходит это имя!» (Ты в самом деле так считаешь, па?)

Я сохраняла спокойствие, пока он суетился возле меня. Честно говоря, я скоро уснула. Мое маленькое тельце устало.

Как вы, вероятно, понимаете, это был трудный период моих жизней!

В отличие от Идема здесь, дома, мне предстояло развиваться очень медленно. Так же как и любому ребенку, рожденному женщиной. Мне предстояло еще очень долго сосать грудь и писаться. Мне предстояло жить, не имея возможности ходить и вообще что-то делать до тех пор, пока мое тело не сочтет, что пора выказать себя. Мне предстояло быть безвольной куклой. Такая перспектива казалась мне адом.

Я думаю, что смогла бы заговорить через несколько дней. Мне было решать, какие звуки я буду извлекать из своих голосовых связок. Но я не осмелилась. Я не осмелилась быть кем-то еще, помимо младенца. (Плач был пустой тратой времени, кому это надо?) Мне нужно было думать, думать, думать. О том, что будет впереди. Что было позади и вообще вокруг меня.

Я сделала то, чего не смог сделать Божественный разум. Или пока не смог. Я вернулась в прошлое. Сейчас, в этот самый момент, Йалин — то есть я — находилась где-то далеко на реке в поисках приключений. Эти приключения только должны были начаться или начинались. И все же они должны. Быть.

Разумеется, я потеряла всякую связь с Червем. Как я могла быть его закадычным другом, если еще не умерла и не попала в хранилище-Ка? Не говоря о том, чтобы залезть к нему в пасть в Тамбимату и махать оттуда рукой с бриллиантовым кольцом на пальце? Не говоря о том, чтобы впервые нырнуть вниз головой в черное течение?

Но почему мои приключения «должны» быть?

Что если бы я заговорила с матерью и отцом (приведя их в полное замешательство)? Что если бы они поговорили с гильдией? Что если бы гильдия заранее знала, что будет война и хаос, если Йалин переплывет через реку? Гильдия, конечно, поверила бы мне, если бы то, о чем я их предупреждала, начало сбываться.

Лежа сначала в колыбели, а потом уже в кроватке, я бесконечно проигрывала в уме все возможные варианты этих «что если?». И на каждый из них был один и тот же ответ.

Если бы я выболтала все свои секреты, то не была бы убита доктором Эдриком. Я не носилась бы по про-странству-Ка. Я бы не вернулась домой, родившись во второй раз. Иными словами, я бы не была, не смогла бы быть здесь.

Я вспомнила, что Проф говорил в Венеции (это еще только должно было произойти, очень нескоро) о том, как что-то исчезнет из настоящего, если изменить прошлое. Я вспомнила, как почувствовала реальность в пространстве-Ка. И тут у меня родилось страшное подозрение, что если сейчас я проболтаюсь, то из настоящего может что-нибудь исчезнуть. А именно я плюс те куски истории, которые еще только должны произойти. В результате жизнь Йалин, несомненно, изменилась бы, но тогда не было бы и меня.

А тем временем океаны времени медленно плыли вперед — океаны, которые один раз уже проплывали.

Я пыталась считать ночи (они более своеобразны; чем дни), но скоро потеряла им счет.

И по-прежнему не могла найти никакого решения, кроме одного: хранить молчание! Держать рот на замке. Пока мать держит меня при себе.

Однажды она положила меня на коврик, чтобы я училась ползать и держать голову. Другие острые моменты моей жизни: мне начали давать пюре, мелко нарезанное мясо, бульон и сладкий крем. Потом сухари, чтобы я их сосала и массировала десны.

О, каким замечательно умным ребенком я была! От меня не было никакого беспокойства. Но как же мне все это осточертело! И все равно я не собиралась распускать язык до поры до времени.

Прошло бог знает сколько времени, и в мою честь лестницу покрыли толстым ковром.

Однажды ночью я раскапризничалась. Вообще-то, капризной я была. Поэтому мама вынесла меня в сад, чтобы я посмотрела на звезды.

— Смотри, Нарйа, на небе маленькие огоньки! Они называются звезды. Можешь сказать «звезды»? Звезды, дорогая, звезды.