— Папа, это он?

— Он.

— Который в учебнике?

— Да.

Девчонка на секунду замолкла. Притихла. От благоговения.

Но ей, конечно, показалось недостаточным знать самой, что он — это он.

Она наклонилась, уронив свою тощую косичку, и сообщила настырным, за версту слышным шепотом:

— Санька, знаешь, кто это? Тот, который в учебнике…

Вот спасибо! Будто я без нее не знал. Да, который в учебнике. В «Истории». Герой гражданской войны. Он самый. И я его вижу своими глазами. Совсем близко. Я стою почти рядом с ним. С героем. С историей.

— …уже сегодня фашистские бомбы падают на беззащитные города Абиссинии, Испании… — гневно возвышает голос командарм.

Но девчонке неймется.

— Это Санька, из нашего класса, — сообщает она отцу. — А это его папа.

Ну, тут уж конечно становится ясно, что она так и не даст дослушать речь.

Я оборачиваюсь и вежливо киваю головой: здрасьте, мол. Очень приятно. Хотя мы давно знакомы.

Он здоровенный человечище, Якимов, повыше Ганса. На нем просторный серый костюм и украинская рубаха с вышитой грудью, узорным стоячим воротом, стянутым на дюжей шее шнурочками с помпонами. У него крутые кудри, тронутые сединой, и косматые брови, тоже с проседью. Черты лица его резки, грозны, и вообще он производит впечатление сурового дядьки. Но вид у него сейчас слегка смущенный.

У Ганса тоже вид смущенный.

Так обычно смущаются люди, когда их знакомят друг с другом после того, как они уже давным-давно знают друг друга и что ни утро нос к носу встречаются на лестничной площадке.

— Якимов.

— Мюллер.

Все как положено.

— Много слышал о вас, — сказал Танькин отец, — а вот поговорить как следует не довелось…

Но и на этот раз тоже не довелось. Потому что все на свете заглушил наползающий грохот. Мимо трибуны двигалась артиллерия. Грузные тягачи волокли за собой длинноствольные, могучего калибра орудия. Страшно зияли жерла.

— Ого! — восхищенно вскрикнула Таня.

— И ничего не «ого», — отозвался я. Мне хотелось отличиться перед взрослыми, привлечь к себе их внимание, проявить себя мыслящим человеком. — Ползут… как черепахи.

— Верно, — заметил надо мной Якимов. — Очень верно сказано.

Я надулся от гордости.

— Устами младенца… — продолжил Якимов, по-видимому обращаясь к Гансу.

— М-м… — вежливо промычал Ганс.

Я шмыгнул носом. Не больно приятно, когда тебя величают младенцем.

Следом за артиллерией, скрежеща гусеницами, шли по площади танки. Впереди — для затравки — юркие зеленые танкетки, совсем игрушечные с виду. Потом — чуть побольше, с парой торчащих плоских башен, в каждой башне по пулемету. Потом — еще больше, еще больше…

И вот позади всех, будто венец творения, прогрохотал мимо трибуны медлительный огромный, невообразимо огромный, похожий на корабль, похожий на древний замок, похожий на гору танк.

— Такая махина и такая ничтожная огневая мощь!.. — досадливо пророкотал надо мною якимовский бас.

— М-м… — уклончиво промычал в ответ Ганс Мюллер.

Над площадью низко, распластав широкие обрубленные с концов крылья, летели самолеты.

После демонстрации мы отправились домой вместе, вчетвером.

Трамваи не ходили. Их отменили до вечера. Им все равно бы невозможно было пробиться сквозь запруженные народом улицы. Даже автомобили едва прокладывали себе путь сквозь эту крутую толчею, сигналя надрывно и требовательно.

Нам пришлось идти пешком через весь город.

Но это было чудесное путешествие.

Я до сих пор не так люблю сами праздничные демонстрации, как то, что бывает после, — уже непарадную сутолоку, круговерть, пестрое смешение красок и звуков, разудалую ярмарочную стихию.

Горланили со столбов и крыш громкоговорители.

На балконах и в окнах вразнобой верещали патефоны.

Кое-где, там и сям, из толпы вырывались отчаянные, лихие переборы гармошечных ладов, расступясь, оттеснившись назад, люди оставляли свободным клочок земли, пятачок асфальта, и там, на этих манящих душу опушках, с гиканьем, с разбойным свистом вертелись, взмывали ввысь, припадали к земле, мели необъятными шароварами пыль самодеятельные запорожцы; русоголовые горцы при фольговых газырях стремительно неслись по кругу, вынося острые коленки, хищно разметав руки; девчонки в венках и монистах били сумасшедшие дробушки…

Рука об руку, плечом к плечу, растянувшись во всю ширину улицы — стеной не разобьешь — шагали парни и девушки, в двадцать глоток распевая: «Эй, вратарь, готовься к бою!..» Сквозь дешевенький трикотаж спортивных маек выпирали упругие мужские бицепсы и девчачьи груди.

Им смотрели вслед, их провожали улыбками — восхищенными, добродушными и завистливыми.

В переулке стоял грузовик с опущенными бортами. Посредине кузова хлопотал человек. Снизу ему протягивали смотанные транспаранты, флаги, портреты, разрозненные буквы на струганых древках: «А», «Я», «М», «1»… Он принимал их, пересчитывал, складывал, вынимал из-за уха карандаш, делал пометки в замусоленном блокноте и снова совал карандаш за ухо.