— Давайте все-таки пройдем в кабинет, — предложил доктор, и все трое двинулись в коридор.

На распахнутой двери в кабинет владельца ресторана красовалась бронзовая табличка «Бэн Гурманоид». Сам хозяин, сидя на полу у раскрытого сейфа, прижимал рукой мокрую тряпку к здоровенной шишке на виске. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что сейф был пуст. Абсолютно пуст.

— Инспектор Ступорс, криминальная полиция, — оттеснив остальных, выступил вперед приятель Одингота.

— Бэн, — поморщившись, босс оторвал руку от виска и протянул ее для приветствия.

— Что тут произошло? — деловито поинтересовался Ступорс.

— Кто-то неслышно вошел в кабинет, подкрался сзади и шарахнул меня по виску как раз в тот момент, когда я собирался достать деньги из сейфа. Больше я ничего не помню.

— А кто мог сюда зайти?

— Кроме обоих официантов, никто не входил и не выходил из коридора, — протиснулся в кабинет бармен. — Я бы обязательно увидел.

— Так, — многозначительно произнес Ступорс, вперив тяжелый взгляд в побледневшего Астэра, — значит, подозреваемых двое.

— Но я не виноват! — пролепетал официант, пятясь к стене.

— Не волнуйтесь, Астэр, — подал, наконец, голос доктор Одингот, — это наверняка сделали не вы.

Почему сыщик уверен в алиби официанта?

Аромат свежезаваренного кофе приятно щекотал ноздри. Слегка пригубив из своей чашечки, доктор Одингот вернулся к прерванной беседе.

— Ну а как успехи вашего сына? — обратился он к инспектору Ступорсу, разделившему с ним скромный завтрак в кафе «Сладкая жизнь».

— Прекрасно! — сразу засиял Ступорс, отставив стакан с минералкой. — Вы же знаете, мой мальчик всегда имел блестящие способности к математике. В этом году он заканчивает математический факультет университета и, наверно, будет оставлен на кафедре. Но это что! — инспектор чуть понизил голос и беспокойно оглянулся по сторонам. — Я думаю, Денни на пороге большого открытия.

— Открытия? — рассеянно повторил доктор, все еще смакуя обжигающий кофе.

— Ну да, — заволновался Ступорс, доставая какой-то помятый листок из портфеля. — Послушайте, что он написал мне в последнем письме. — Инспектор поднес листок к глазам и прокашлялся: «… Дела в математике идут у меня как нельзя лучше, и если мне удастся кое-что вспомнить, то скоро я буду знаменитым. Не удивляйся, сейчас ты все поймешь.

18 марта, то есть ровно две недели назад, я вернулся на квартиру, которую мы снимаем вместе с Доном Поленосом, далеко заполночь. После студенческой пирушки в голове у меня шумело, и чтобы немного сосредоточиться, я сел за стол и стал вчитываться в раскрытую книгу. Там описывалась знаменитая теорема Ферма, которую почти триста лет не может доказать человечество. Через пять минут в голове у меня внезапно прояснилось, и тут я как будто увидел необычайно простое и изящное доказательство этой теоремы. Дрожащими руками, сам себе не веря, я схватил первый попавшийся клочок бумаги и тут же набросал на нем идею доказательства. Затем вложил листок в раскрытую книгу, упал на кровать и мгновенно заснул.

Наутро я не помнил ничего, кроме того, что вложил листок между 21-й и 22-й страницами книги. Первым делом я бросился к столу. Каково же было мое изумление, когда я не обнаружил заветного листка в нужном месте. Оказалось, что мой сосед, этот безмозглый историк, стал точить на нем карандаш, а затем выбросил его в мусоропровод… И теперь я каждый день мучительно вспоминаю свое доказательство и верю, что все-таки восстановлю его…»

— Неправда ли, у парня хорошая голова? — смахнув слезу умиления, инспектор бережно спрятал письмо обратно.

— О да, — охотно согласился доктор Одингот, — и хорошее чувство юмора.

Что имел в виду доктор?

Ближе к полудню шахматный клуб «Два ферзя» был переполнен и гудел от взволнованных голосов поклонников этой древней игры. Еще бы! Через несколько минут здесь должен был состояться уникальный сеанс одновременной игры вслепую сразу на 40 досках. Проводить сеанс собирался гроссмейстер Матюгалис из далекой латиноамериканской страны, совершающий турне по Европе. Только вчера он вместе со своим ассистентом прибыл в аэропорт «Апсон» и уже сегодня вечером должен был лететь дальше.