Думая о Настеньке и о том, что до ее возвращения он сможет побывать у деда Луки, Иван взял арбуз и, забыв о разговоре с братом, в хорошем настроении вышел из дома… Вот и землянка. Сиротливо приютилась она по соседству с домом из толстых шлакобетонных стен. В комнате, где лежал дед Лука, и днем гнездились сумерки. Земляной пол побрызган водой и посыпан травой. Пахло чебрецом, полевой мятой, и было прохладно, как в погребке. Дверь и оконца затянуты марлей — от мух. Свет от окна падал на изголовье кровати. Иван видел на подушке белую, с голым смуглым черепом голову; торчащее крупное ухо густо поросло седой щетиной. Дед Лука лежал, вытянув ноги, и не слышал, как вошел Иван. Лицо его, с глубокими глазницами, заметно высохло. Отчетливее замечалась горбинка на тонком носу, на лбу и на щеках поубавилось морщинок, а пепельная йодковка усов точно прилипла к губе. Руки его, костлявые, жилистые и сильные, были протянуты вдоль туловища и, казалось, скучали по балалайке, которая стояла рядом, на подоконнике — протяни руку и бери. Только брать ее не было нужды. Без струн она была глуха и нема…

— Кто тут топчется? — спросил старик, не шевелясь. — Ты, Гришка?

— Это я — Иван…

— А! Ванько… Заявился. — Старик улыбнулся своим беззубым ртом, подковка усов на губе переломилась. — Здорово, Ванько, здорово…

Иван положил арбуз на травянистый пол и присел возле кровати. Взял сухую тяжелую ладонь деда в свои руки…

— Ванько, а я думал, что ты уже улетел в Москву… На дворе зараз у нас сентябрь, а ты чего еще в Журавлях?

— Мне да. ди отсрочку, — ответил Иван, продолжая держась в руках дедову руку. — Поживу в Журавлях еще месяц…

— Как твои делишки, Ванько? Похвалился бы…

— Еще, дедусь, не все готово… Вот из-за этого я и задержался.

— Люди твою затею одобряют?

— Будто одобряют, а собрания еще не было. — Почему так? Собери людей, спроси… —

И опять подковка усов переломилась. — Слыхал, Ваня, ты женился?

— Женился, дедусь. Настеньку Закамышную взял.

— Коза! — Старик поднялся; сидел на кровати, опустив костлявые, в измятых подштанниках ноги. — Знаю, знаю… Развеселая девчушка… Почему не было веселья?

— Да как-то так, — замялся Иван, не зная, что сказать деду. — Все недосуг, да и отца дома нету…

— Ну, не беда, еще повеселитесь. — Застегнул на груди рубашку, нагнулся, взял травинку, размял ее в пальцах и понюхал. — Не слыхал, скоро мой сын из Москвы вернется?

— Этого я, дедусь, не знаю… Но я спрошу у Якова Матвеевича.

— А правда, будто Ивана Лукича затребовал к себе сам министр?

— Это правда, — сказал Иван, желая сделать деду приятное. — Министр пригласил на совещание…

— Ишь какой главарь у меня сын, а у тебя батько — к министру ездит. — Нотку гордости за сына старик скрыть не мог. — С министром совет держит, а отцовскую просьбу не. исполняет. — Дед Лука протянул руку и взял балалайку. — Умолкла моя отрада. Сколько наказывал Ивану купить струн… Не купил. Говорит, что в Грушовке струны не продают, а я не верю. Должны продавать, как же без струн можно… Пообещал Иван привезти струны из Москвы, да боюсь — запамятует. Будет беседовать с министром, а про батькову нуждишку не вспомнит. — Старик обнимал балалайку, поглаживал гриф своими негнущимися, скучающими по струнам пальцами. — Ванько, а не слыхал, Гришка не замышляет ломать мою землянку?

Не ждал Иван такого вопроса и сказать правду побоялся.

— Ну, что вы, дедусь! — сказал Иван веселым голосом. — Гриша помнит наказ бати… Из головы давно выбросил!

— Ох, не то говоришь, Ванько, не то… Чует мое сердце: не выбросил из головы Гришка ту свою затею. — Склонил на балалайку голову, тяжело вздохнул. — Чуяли мои уши, как приходил к нему плотник Аксенов и как они шептались, заговорщики… А чего, скажи, заявлялся сюда тот Аксенов? О чем, скажи, они шептались?

— Не печальтесь, дедусь, никто вашу землянку не тронет!

— А ты ее тоже не тронешь? — спросил дед Лука, подняв на Ивана слепые глаза. — Зачнешь перекраивать Журавли, и тогда моя хатына считай, погибла…

— Когда это еще будет, дедушка…

— Думаешь, не доживу?

— Нет, почему, доживете. — Иван поднял арбуз и, хлопнув по нему ладонью, подбросил, как мяч, и поймал. — Дедусь, хотите кавуна? Слышите, как гудит в руках? Не кавун, а сахар! Настенька с баштана привезла…

Иван положил арбуз деду на колени. Дед Лука оживился. Смотрел в окно слепыми глазами и ладонями обнимал гостинец внука, поглаживая скользкую кору и ощупывая пальцами его круглые бока.

— Э! Кавуниха! — сказал он. — И рябая… Ну, Ванько, бери нож!

«Какие-у-него, оказывается, чуткие пальцы, — думал Иван, доставая из кармана складной нож. — Даже узнал, какой масти арбуз… Удивительно!» Иван резал небольшие ломтики, а старик, наклонив голову, обложенную вокруг темени белым пушком, прислушивался, как под острием ножа корка издавала хруст. Ел дед Лука охотно, деснами старательно давил сладкую и сочную мякоть. Сок, как слезы, капал ему на расстегнутую на груди рубашку.

Вошла Галина, остановилась на пороге и сказала: