— Послушай, парень! — крикнул он. — Могу я хоть тут повидать неуловимого Ивана Лукича Книгу?

— Не знаю. — Иван пожал плечами. — Я сам только что пришел…

— Эх, беда! И что за человек! Ведь говорили, он только что был в Птичьем. Я туда, а мне говорят: умчался в Журавли.

И мотоциклист скрылся в дверях. «А батя мой, оказывается, стал неуловимым, — думал Иван, входя в ту же гостеприимно распахнутую дверь. — Поразительно, какую домину воздвиг! Прямо настоящее министерство на егорлыкском берегу. А клумба? И этот подъезд к дверям — шик! Да, любитель батя шумной жизни, Как-то он меня встретит?..»

Внизу — раздевалка. На вешалке торчал замасленный, видимо, каким-то трактористом забытый картуз без козырька, висели войлочная старенькая шляпа и пустая, из куги, базарная кошелка. За перегородкой дремал дед Корней, тот самый Корней Онуфриевич, что когда-то был водовозом в бригаде Книги. Услышав шаги, старик протер глаза и крикнул:

— Ваня! Это ты?

— Я, Кори ей Онуфриевич, я…

— Возвернулся-таки?

— Да вот, пришлось. — Прямо из войска?

— Нет, дедушка, с учебы. В армии я давно отслужил.

— А как подрос! Тебя и родной батько не узнает. Ой, ой, как дети быстро поднимаются! — Взглянул на чемодан. — Ты что ж, Ваня, и домой не заходил, а прямо в контору?

— Решил сперва отцу показаться, может, ещё и за своего не признает… — Иван невесело усмехнулся. — Тут мой родитель?

— По приметам вижу: либо тут, либо скоро заявится. — У старика заблестели живые глазёнки. — Когда его в конторе нету, так возле дома и в самом доме тишь да покой. А ныне, гляди, шумно!

— Как моя мамаша поживает?

— Да все так же, — уклончиво ответил дед Корней. — Мается… Трудно ей…

— Батько обижает?

— Обиды прежней нету. Живут мирно…

— А вы, Корней Онуфриевич, что тут делаете? — желая переменить разговор, спросил Иван.

— О! — удивился дед Корней. — Какой же ты, хлопец, недогадливый! Швейцарую, рази не видно, точно как в городе. Иван Лукич любит новшества. Я, говорит, принаряжу тебя, Корней Онуфриевич, во все форменное. Это тебе не воду к тракторам подвозить. За границей Иван Лукич бывал, нагляделся. Да и в Москву наведуется частенько. Все, что там увидит, везет в Журавли…

— Ну, и как ваша новая работа?

— Так она должность, скажу тебе, ничего, терпеть можно, а только чересчур сонливая. Зимой, правда, работенки хватает, потому как Иван Лукич распорядились ни одной души в одеже не впутать. А летом — одна тоска.

Иван оставил у деда Корнея свои вещи и плащ. Поднялся по гулкой, гремевшей под каблуками лестнице. Наверху — длинный темный коридор. «Какой же он мрачный внутри, этот домина!» — подумал Иван. Мимо проходили люди, хлопали двери, где-то слышалась приглушенная дробь пишущей машинки. Два старика, держа в руках картузы, остановились у окна, закурили.

— Ну, кум, как ты думаешь, решится наше прошение насчет планов?

— Беспременно Книга решит! — уверенно отвечал второй. — Иван Лукич Книга, кум, это, я тебе скажу, такой человек, такой руководитель…

— Погоди, Игнат, расхваливать Книгу, он и без тебя уже достаточно расхвален. Ежели сказать правду, то эту самую «книгу» я читаю уже годов десять, а распонять её никак не могу. Вот в чем беда!

— Может, ты, Антон, не сильно грамотный, а по той причине и кумекаешь не в ту сторону?

— Кумекаю я в ту сторону, а вот «книга» попалась трудноватая.

И оба кума, довольные шуткой, рассмеялись.

Иван проходил по коридору, смотрел на двери. На каждой, для удобства посетителей, висела табличка, сделанная на стекле. Иван замедлил шаг, читая: «Общая канцелярия», «Бухгалтерия», «Касса», «Главбух», «Машинное бюро», «Главный агроном», «Партком». В самом конце коридора дверь была обложена ватой и одета в черный, с крапинками дерматин. И на ней табличка: «Приемная И. Л. Книги», Волнуясь и не решаясь войти, Иван некоторое время постоял у входа, достал пакет, расправил его на ладони и только тогда надавил плечом тяжелую, сердито заскрипевшую дверь. Приемная — комната просторная, светлая. На диванах, стоявших в ряд, сидели посетители. Были здесь и те трое, что приехали на «Волге», и мотоциклист. Кто тихо разговаривал, кто молча читал газету, кто поглядывал на дверь, сделанную в виде тамбура, из которой только что молодцевато вышел чернолицый, жуковатый и удивительно суровый на вид юноша. Усики на капризно приподнятой губе пробились тончайшим шнурочком. Ни на кого не глядя и этим как бы давая понять, что ему нет дела до того, что кто-то сидит и ждет Ивана Лукича Книгу, юноша уселся за стол, пригладил рукой вороненый, зализанный назад чуб. Часто звонил телефон, и юноша, беря трубку, отвечал негромко и спокойно:

— Да, да! Непременно… Сегодня все лафетные жатки должны быть в поле… Это приказ Ивана Лукича… Не знаю! Позвоните сами в Птичье… Приказ есть приказ!

Или:

— Сводку по телефону не принимаю. Да, это приказ Ивана Лукича… А как же вы хотели?! Именно нарочным… Можно на коне, а ещё лучше — на мотоцикле!

Или уже совсем спокойно:

— Привет! Да, точно, Иван Лукич был в Птичьем… Ждем… Вот-вот подъедет!

Иван улучил момент, когда юноша не говорил по телефону, и протянул ему пакет. Тот даже не взглянул на Ивана. Осторожно ножом распорол конверт и прочитал письмо. И тут черные его брови сломились и сбежались к переносью. Он поднял грозное, с усиками-стежечками лицо и так изучающе и с таким недоверием посмотрел на Ивана, будто никак не мог поверить тому, что было написано в письме.