Будрис стоял у борта, и всякий раз Василь кричал ему, перегоняя сейнер:

— Рыцарь бедный!.. Чрез смерть и ураган плывет! Принцесса Греза… Чуть не утонул с верным оруженосцем… Чтобы я еще когда… Дудки! «За дикой розой лети сквозь туман».

Наконец ему это надоело:

— Беру курс на Владивосток!.. Помогай бог!.. Не посрами землю белорусскую!

— А ну тебя! Прощай! Спасибо! Белый мотылек паруса быстро исчез. Море все больше синело.

— Так, — сказал Непейпиво. — Якщо б у нас вси такия моряки — черта с два мы японцам уступили б.

Накануне Будрис думал, что действительно встречи седоусого «казака», и даже немного разочаровался. Иван Непейпиво оказался молодым бритым парнем небольшого роста. Загорелое лицо, серые глаза, красивые твердые скулы. Ничего от традионного капитана в нем не было, кроме разве умения заковыристо ругаться. Да и это умение смягчал типично украинский юмор.

Потомок переселенца. Один из миллионов. Едешь по краю и слышишь в одной деревне — белорусский язык, в другой — украинский, в третьей — русский или мордовский. Обыкновенные люди. Но глянешь на упрямый подбородок такого—и понимаешь, что пришли сюда самые предприимчивые, самые, в добром значении этого слова, авантюристичные.

И эти русские, украинцы, белорусы не швыряли слов на ветер, оживили этот забытый, «бросовый» край, настроили в нем городов, деревень, заводов, провели железную дорогу, вгрызлись в скалы рудниками, спустили в море корабли и, однако, в первозданной чистоте сберегли свои языки, свои обычаи. Своими руками построили себе новую родину. И никуда с нее не уйдут. Побратались с коренными жителями: удэ, нанайцами, тазами; как кедры, пустили корни в эту землю. И не дали ее в обиду никому. И не дадут.

— Где-то во второй половине дня будем у Тигровой, — сказал Непейпиво. — Чего тебя туда несет?

— Дела.

— Дывысь, як далэко дило кидае людыну. Аж з Билоруси.

— Ничего не поделаешь.

Море было уже совсем синим, но легкая болтанка все же колыхала сейнер, когда начали спускать сеть. На сейнере-напарнике подобрали другой ее конец, растянули и пошли параллельным курсом, словно боронуя и процеживая море.

— Что мне делать? — спросил у капитана Будрис.

— Теперь около часу ничего. А писля воны свий кинець сети передадуть нам, и тут держись… Разве что рыбу будешь сортировать.

— А что же им?

— А в следующий раз ихний будэ улов. Мы ии кинець передамо. И вот так, чэргуясь. Так що, розибравшися с рыбой, можно и перекусить, и в шахы сыграть, и подремать.

— Курорт.

— Ну колы б тут був курорт, то вси дармоиды тут булы б. Усих классов и наций. Добре, що море спокойне сьогодня, ось и курорт.

Северин чуть не сгорел со стыда. Через час напарник подошел к сейнеру борт в боре. Бросили конец. Закрепили оба конца вместе. С грохотом начала работать лебедка.

Чувствуя собственную неприспособленность и никчемность, Будрис следил, как ползет под водой змея сети, как она карабкается на борт и тянется вверх, как, вытащив очередную порцию сети, схватывают ее петлей из каната, и держат крючками за эту петлю, и отпускают лебедку, и вытравленная сеть, тяжело падает на палубу. А крюк лебедки цепляет за новую петлю, и сеть снова ползет вверх.

— Техника на грани фантастики, — сказал Непейпивo. — Знаешь, как осьминогов корейцы ловили? Замечают место, где он в скэли сыдыть, ныряють по длинной слеге. Одын дражнить. Други ждэ. А воно миролюбнэ. Ось раз ныряють, други, трэтьи. Ну человичого нахальства и осьминог не выдэрживае, нападае. И як тильки обовье чоловика усими восьмью — други кидаеться и наносить осьминогу «поцилунок смерти». Прокусвае зубами воздушный. Присоски враз отпадают. Щупальца виснут. Тут бери его, раба, за шкирку и выныривай.

Один огромный осьминог как раз каким-то чудом выкорабкался из сети и упал у Будрисовых ног. Смотрел большими глазами, шевелился, меняя окраску то втягивал, то выпускал попугайский клюв.

— Дотронься подошвой. До головы.

Будрис послушался. В мгновение ока щупальца обвили ногу, прилипли.

— Не шевелись.

Через пару минут осьминог понял, что нет смысла держаться черт знает за что, когда речь идет о шкуре, отпустил ногу и снова зашевелился. Северин закатил штанину и увидел на ноге ряды темных пятен.

— Насосал, — засмеялся Непейпиво. — Чувствует, дьявол, как мы его вечером вкусно исты будэм.

— Эту дрянь?

— Эта дрянь — самэ смачнэ в море.

Грохотала лебедка, шлепала о палубу мокрая сеть. Веселая, похожая на азартную игру, кипела на палубе работа. Из чьей-то глотки вырвалась хрипловатая, залихватская, хмельная песня: Тяни, подтягивай лебедку, Тяни, подтягивай на водку. Пружинили мокрые медные спины. На руках и лицах сверкали капли воды. Звенела, билась в сети, пела рыба. И шлепал, тужился, словно тоже хотел подпевать, да не хватало голоса, изменчиво-радужный осьминог.