Опустившись на колени, старый индеец пробормотал в темноту короткую пылкую молитву и заспешил дальше по опасной тропе.

Бонаротти скрючился у стены планетария, опершись локтями на колени. Неподвижный взгляд его устремился в темноту. Сумрачное небо над долиной то и дело рассекали зигзаги молний. С гигантского каменного выступа, нависавшего над входом в Квивиру, сплошной стеной падала дождевая вода. Луиджи не имел какой-либо веской причины покидать древний город, единственный сухой островок среди насквозь промокших каньонов. Равно как и не видел необходимости торчать среди безмолвных развалин. Все, что ему теперь оставалось, — переждать несколько дней непогоды с максимально возможными удобствами.

Как ни странно, но сейчас он не испытывал особого разочарования. В первую минуту Бонаротти едва не задохнулся от досады. Вместо драгоценного желтого металла пресловутая кива оказалась доверху набита какими-то глиняными горшками. Однако теперь его волновала лишь ноющая боль в костях и мышцах. Да будь там хоть горы золота, Луиджи оно бы не досталось в любом случае. Спрашивается, с какой стати он пришел в подобный ажиотаж? С какой стати из кожи вон лез, разгребая лопатой завалы? В результате ни рукой ни ногой не может пошевелить от усталости. Мимо торопливо прогрохотали чьи-то шаги. Чуть позже внизу, в долине, раздались сердитые, возбужденные голоса. Или ему все почудилось? Упорный, надоедливый дождь заглушал все звуки, а в ушах стоял беспрестанный гул. Что бы там ни происходило, его это не касается.

Негнущимися пальцами он вытащил из кармана пачку сигарет и спички. Курение на объекте категорически запрещено, однако плевать он сейчас хотел на запреты. Кроме того, дочка мистера Годдара относится к подобным нарушениям куда более снисходительно, нежели бывшая начальница. В проклятом древнем городе у него осталось лишь одно удовольствие — табак. И Луиджи не собирался от него отказываться.

Однако никакого удовольствия сигарета не доставила. Вкус ее оказался отвратительным. Словно в гильзу вместо табака набили мелко нарезанного картона вперемешку со старыми носками. Бонаротти извлек сигарету изо рта, внимательно рассмотрел и вновь попытался закурить. Каждая затяжка отдавалась в легких колющей болью. Закашлявшись, он потушил ее и убрал окурок в карман.

Теперь ему стало окончательно ясно — проблема не в куреве. На память пришел охваченный агонией Холройд. Тягостное воспоминание заставило итальянца содрогнуться. Он поспешно вскочил. При резком движении кровь тут же отхлынула от головы, шум в ушах усилился и грудь охватило жаром. Пошатнувшись, Луиджи оперся рукой о каменную стену.

Повар попытался вдохнуть глубже. Затем, осторожно переставляя ноги, сделал несколько шагов. Земля под ним качнулась, и он вновь схватился за стену. Здесь, на холодном песке, Бонаротти просидел всего минут пятнадцать, самое большее полчаса. Какой недуг успел овладеть им за такое короткое время? В висках словно стучали молоточки, причем стук их усиливался с каждой минутой. Дождь понемногу стихал, и монотонный гул в ушах, не приглушенный шумом воды, сделался особенно мучительным. Сам не зная почему, Бонаротти двинулся к центру города. Каждый шаг стоил невероятных усилий.

Посреди окутанной сумраком площади он остановился. Дома, обступившие его со всех сторон, равнодушно взирали на чужака пустыми глазницами окон.

— Я заболел, — произнес Луиджи в пустоту.

Гул в ушах становился невыносимым. Или это все-таки дождь? Бонаротти теперь испытывал лишь одно желание — скрыться от проклятого шума, отыскать тихое темное место и свернуться калачиком, зажав уши руками. Он уставился в небо, ожидая, пока новая вспышка озарит город. Молния не заставила себя долго ждать, и повар, разглядев дверной проем ближайшего строения, побрел туда.

Возле самого входа Луиджи помедлил. Мысль о том, что он поступает неправильно, на мгновение прорвалась сквозь марево боли и усталости. Но ему отчаянно хотелось лечь, он едва не падал. Кромешная тьма перед ним казалась одушевленной. Отвратительная, склизкая, ползучая темнота. Казалось, она проникает в легкие, вызывая тошноту. А может, тошноту вызвал сладковатый запах цветов, заполнивший ноздри? Повар качнулся, не зная, в какую сторону поставить ногу.

А потом все сомнения исчезли, и он устремился вперед, в непроглядный сумрак.

Мелькнув в неверном отблеске молнии, спина мисс Келли исчезла за пеленой дождя. Без сомнения, она побежала к нагромождению гигантских камней в дальнем конце долины. Никакого другого укрытия здесь не найти. Тяжелый револьвер по-прежнему холодил бок. Слоан не стала стрелять. В погоню она тоже не устремилась.

Минута проходила за минутой, а девушка по-прежнему не двигалась с места. В тот момент, когда мисс Келли, живая и невредимая, возникла перед ней из темноты, она испытала настоящий шок и до сих пор не оправилась от пережитого потрясения. Начальница экспедиции обвинила ее в убийстве. Она же не имела на это никакого права! Слоан прекрасно отдавала себе отчет в том, что сделала. И считать себя убийцей не видела ни малейших оснований. А теперь, заново переживая весь их разговор, она ощутила, как в душе закипает ярость. В конце концов, ее попросили сообщить прогноз погоды. И Слоан повторила его слово в слово. Если бы мисс Келли не была такой упрямой, такой деспотичной, такой несговорчивой…

Девушка несколько раз вдохнула полной грудью, пытаясь обрести душевное равновесие. Следовало все хорошенько обмозговать и разобраться с проблемой быстро, но без лишнего шума. Перестрелка ей не грозит — единственный штатный револьвер, прилагавшийся к экспедиционному снаряжению, сейчас у нее. Однако если беглянка нарвется на Свайра или Бонаротти…

Слоан смахнула со лба дождевые капли. Куда, кстати, эти двое запропастились? В городе ни повара, ни ковбоя она не видела. В лагере тоже. Не могло же им взбрести в голову прогуляться под дождиком среди непроглядной ночи. Подобные романтические наклонности у обоих явно отсутствуют.