— Дурашка ты, Петро, — добродушно ответил Захар Захарыч. — Где тебя только воспитывали?

— А чего?

— «Чего, чего»! Разворошил кровать, разбросал грязные носки — и сидишь, доволен. Ну что скалишь зубы? Последний человек, кто не может за собой следить.

— А мне и так ладно.

— Знаешь что? Вот я посмотрю, как ты выбрит, и скажу, какая тебе цена.

— А какая мне сейчас цена?

— Копейка, конечно.

— Хо-хо-хо! Нет, батя, ей-богу, вам жениться надо! Честное слово, пора. Возьмите себе бабу, молодуху, — она вам каждый день будет подшивать крахмальные воротнички. Как штык!

— Воротнички я и сам могу…

— Ну вообще для солидности! Право, батя, женитесь! За вами очередь. Ну, поглядите на себя: какой жених пропадает! А?

— Да уж по этой части я бы, Петро, тебе сто очков вперед…

— Так об чем разговор? Кубышкин в авангарде, вы за ним. Ну, а мы с Толькой как-нибудь постараемся.

— Хм… Нет, Петро.

— Что «нет», что «нет»! Вы что, думаете, я не знаю, куда вы деньги носите? Видел, видел, кто вам стирает. Баба ничего, одинокая, вот только карапузов четверо — да и то вам под старость занятие.

— Перестань, Петро!

— Ага, попались!

— В чем?

— Ничего, батя, не смущайтесь. Я сватом у вас буду, ладно? А после вашей мою свадьбу закатим.

— Не мели глупости, теленок! С такими понятиями тебе еще рано жениться. Пороть тебя еще надо!

— И то правда… Я уж лучше подожду. Эх, погуляю с девками вволю, а женюсь под старость!

— Дело твое. Правду говорят: не дал бог ума, считай — калека.

— Батя, да ведь врут все, а? Ведь врут, что нужно век жить с одной женщиной? Что изменять — плохо, волочиться — плохо! Скучища ведь, а, батя?

— Не знаю. Видишь ли, это как для кого. Люди ведь бывают разные. Скажу тебе, Петро… по мне, знаешь как: если уж любить, так любить. Может, и однажды любить, да так, брат, чтобы всю жизнь осветило… Как-то мы охотились в Барабинской степи и подстрелили лебедя. И вдруг, откуда ни возьмись, лебедка. Видел бы ты, как она стала летать, как она кричала! Стреляли по ней — не можем попасть. А она летала, летала, била крыльями… Ночь пришла, дружкато ее уже общипали, сварили, а она в вышине курлычет, носится, как демон. Наутро думали — улетела. А она явись — и ввысь, все выше! Сложила крылья — и камнем о землю. Только пух разлетелся. Вот как, брат! Не пережила. Мы все там ошалели, чуть не разорвали дружка-то, который лебедя убил. Наш проводник, казах, рассказывал, что лебеди сходятся однажды, на всю жизнь, и, если один погибнет или умрет от старости, другой живет несколько дней, потом поднимается в высоту — и камнем о землю. Ты не замечал: одиноких лебедей ведь не встречается… Я с той поры и вкус к охоте потерял, будь ты неладна!

— Да-а… Ну, это, если у меня жена помрет, мне, значит, с колокольни?

— Я не о том, дурачок! Это к тому, что ты еще не знаешь, что такое любовь. Ты пока так — играешь в любовь: за одной приволокнул — поклялся, за другой приволокнул — поклялся. Так и любовишка-то ненастоящая… Так иной весь потратится по пустякам, а потом кричит: любви нет, семья — предрассудок, захотел — полюбил, надоело — бросил! А ведь он-то, Петро, ведь он-то не узнал, какая она бывает на свете, любовь!

— А какая она?

— Что я буду тебе говорить? Вырастешь — узнаешь. Только настоящая любовь — она настоящему человеку и дается. Попомни это!.. Разволновал ты меня. Куда это я бумажник положил?

Я слушал эту сцену с волнением, с чувством какого-то преддверия открытия. Я видел, что Петька балабонит, но и он чем-то взволнован.

— Батя! А что бы вы делали, если б снова стали молодым?

— Молодым, Петро?

— Ага!

— А кто его знает? Да, пожалуй, то же самое, что и делал.

— Это на броневике-то?

— Ну да.

— Ах, нет, я не про то! Не так! Вот если бы вы — на моем месте, на Толькином месте. Если б сейчас стали молодым вдруг. Вы старый, жизнь прожили, вы все видели. Скажите нам, что вы поняли. Чтоб нам не искать заново. Ну вот, зачем жить, как жить? Помрете ведь — все с собой унесете. Молчите вы, старики, жадничаете! Отдайте нам…

— Да что жадничать? Будь я молодым, Петро, я бы сейчас сердце берег. Не жалел когда-то, а сейчас вот болит. Да вы, молодые, разве поймете?

— Батя! Будем беречь сердце! Еще скажите. Ничего не уносите!

— Смешной ты… Мне нечего уносить, Петро.

— Я говорю, понятие о жизни. Ну, что бы вы делали теперь на моем месте?

— Сейчас?

— Сейчас!

— Строил бы Иркутскую ГЭС.

— Правда?

— Правда.

— И мы правы? Правильно идем?

— Правы… Эх, поставь-ка утюг… нельзя так выходить, разок проглажу… Знаешь, Петька, уж если такой разговор зашел, то ты знай одно: надо прожить жизнь насыщенно. Чтобы все было большое: любовь — так уж любовь, а не картошка, дружба — так уж дружба, радость — так уж радость, а не пустяки, горе — пусть будет и горе, как океан. А живут так те счастливые люди, которые маленького не ищут, то есть живут не только для себя. Вот и кумекай! Чтоб прошла твоя длинная жизнь, и цели были, и дело рук твоих было, и люди спасибо могли тебе сказать… Я уж не говорю, Петро, про подлецов, что живут за чужой счет. Этих надобно бы давить, как клопов. Только и свету, что в щели, — и сам не смог увидеть, и от других хочет закрыть. Клопом прожить — какая радость! Надо ничего не понять в жизни, все чувства свои, да и чужие, оплевать и в этой блевотине так до смерти и проскользить.