Наконец, Исаак узнал машину Елиезара, но обрадоваться, а тем более встать у него не было сил. Последнее, что он увидел, перед тем как все окружающее рассыпалось черными осколками после огненного взрыва в голове, — это была Сарра — его мать, молодая, прекрасная, с головы до ног завернутая в белую легкую ткань, идущая за спиной Елиезара.

Очнулся он только ночью в доме, с мокрым холодным полотенцем на голове, раздетый догола. Мать спала, сидя на полу и положив голову и руки на край его кровати.

«Господи! Ну зачем?..» — и с такими усилиями похороненная тоска вылезла из своей могилы и снова схватила Исаака за горло, терзая сердце и затрудняя дыхание.

— Мама, — он погладил ее по голове и прижался к мягким вьющимся волосам, ощутив их горьковатый, пряный запах…

Женщина вздрогнула и проснулась. А затем порывисто поцеловала его в губы, еще и еще… И разум покинул Исаака. Невидимую завесу тайны сорвало, обнажив бездну, в которую он решительно шагнул и немедленно, с пугающей стремительностью, полетел вниз. Исаак, многократно утяжеленный своей нерастраченной нежностью, падал в разверзшиеся врата ада с такой скоростью, что его кожа воспламенилась. Дернулся вперед, вытянулся, еще — и схватил, наконец, столько лет морочившее, ускользавшее от него счастье! Он душил его, вгрызался зубами в его плоть, глотал огромными живыми кусками, что продолжали еще дрожать, трепетать, биться внутри, наказывая то, что дразнило и мучило его все эти годы. Надо было взять его раньше, силой, вот так, чтобы оно не могло вырваться! Он душил мать своей страстью. Пространство и время слились в единый смерч, звездный небосклон бешено завертелся, сливаясь в единое огненное колесо. Взметнувшиеся языки пламени раскалили докрасна каменные столбы мироздания, весь устоявшийся порядок разлетелся на куски и превратился в потоки кипящей лавы!

И от всей вселенной остался только солоноватый привкус на губах, пьянящий аромат щекочущих его ноздри волос. Исаак держал в объятиях весь новый, податливый, мягкий, ласковый мир.

Заплакав от счастья, сын осознал свое безумие, пришедшее к нему наслаждением. Горячая молитва благодарности полилась из глубины его души Богу. И Исаак, обожженный своим счастьем, потерял сознание.

Когда он открыл глаза, то увидел солнечный свет, набившийся в маленькую комнату, и склонившихся над ним маму и Елиезара. Лица обоих выражали сильную тревогу. С большим трудом он поднял руку, дотронулся до лица Сарры и снова впал в забытье.

Через несколько часов, когда дневная жара спала, он снова очнулся. Он был один, все с тем же мокрым полотенцем на голове. Очень хотелось пить. Он потянулся к стакану, стоявшему на тумбочке рядом с кроватью, толкнул его — тот упал и разбился. Из соседней комнаты вбежал Елиезар и, угадав желание Исаака, налил воды в другой стакан и дал ему.

— Я сошел с ума… — еле слышно и радостно сообщил ему Исаак.

Елиезар улыбнулся и вышел. Через несколько минут он снова вошел, держа Сарру за руку.

— Исаак, это Ревекка.

Мать улыбнулась ему. Она была молода, красива — в точности, как Исаак видел ее на фотографиях, сделанных до его рождения. Он откинулся на подушки, крепко закрыв глаза. Потом снова поднялся — видение было на месте.

Мать подошла к нему, села рядом, улыбнулась, погладила по щеке и поцеловала. Она была так же реальна, как в ту ночь, когда он понял, что сошел с ума.

«О черт! Я стал собственным папой!» — снова завертелось аляповатой ярмарочной каруселью в голове. Исаак сел и увидел в зеркале напротив своего отца — Авраама. У него была борода, окрепшее от физической работы тело, а юношеские черты уступили место мужским. Исаак вскочил, собрав все силы, бросился к зеркалу, схватил ножницы и принялся выстригать, вырывать клоками ненавистную растительность, лихорадочно намыливаться, сбривать, выскабливать все до последнего волоска. И когда из зеркала на него взглянуло его собственное отражение, он повернулся и почти упал на мать, сжав ее со всей силой, какую только в себе нашел. Она слегка вскрикнула и попыталась освободиться, но Исаак только сильнее сдавил ее…

— Мама, мама, — повторяли еле слышно дрожащие губы в перерывах между порывистыми поцелуями, которыми он покрывал все участки тела, до которых мог дотянуться.

Наконец он понял, что женщина абсолютно реальна.

— Кто ты? — он крепко держал ее голову руками, заглядывая в глаза с нежностью, тревогой, желанием, страхом. Это время снова вертит им, превращая его в Авраама, только встретившего Сарру.

— Я Ревекка, меня привез к тебе Елиезар…

«Этого не может быть!» — Исаак держал ее голову, изучая черты лица — перед ним была его мать, которой еще только предстоит его родить! Это все время, это время. Он потерялся в нем… Его душа запуталась в толще времени… «О черт! Я стал собственным папой!..» Ее ответ не имел уже никакого значения. Он так и не избавился от этого чувства.

Их свадьба прошла в гробовом молчании, под дрожащий голос служащей, объявившей их мужем и… она запнулась и еле-еле выжала из себя: «…Женой».

«Я женюсь на собственной матери!» — по спине Исаака пробегал холодок, он беспрестанно оборачивался на Ревекку, чей строгий профиль ни разу не вздрогнул за всю церемонию. Их встречала вся деревня, люди выходили из домов и закрывали рты руками, исполненные суеверного ужаса, — по центральной улице торжественно шествовало привидение Сарры в кричащем пышностью свадебном платье и фате с сыном-мужем Авраамом-Исааком под руку.

Машина привезла их к старому дому, который, будучи, наконец, освобожден от своих деревянных колодок, сверкал на вершине холма всеми окнами, как маяками, стремительно ворвавшись в убежавшее от него вперед пространство. Дом снова встал на пути времени, заставив его течь через себя.

Исаак ввел Ревекку через парадный вход, ему казалось, что она все должна здесь знать. И она пошла, поднялась по лестнице, улыбаясь, дразня его в облаке своего платья, скрытая дымкой фаты, останавливаясь, оборачиваясь. Он взлетел наверх, подхватил на руки, словно облако, и внес в ее спальню, которая наконец-то стала общей. Одним движением сорвал всю эту белую кружевную, атласную и шифоновую пену, и вошел к ней, и любил ее, и утешился Исаак в печали по матери своей.