А умирали многие. Это когда мы приехали, было недолгое затишье. Потом я убедился, что враги отнюдь не сидят спокойно в "окружении", а каждый день пробуют его, обламывают зубы, но не сдаются. Моя помощь требовалась постоянно, а еще меня берегли, как какое-то сокровище. В первые ряды не пускали, всегда прикрывали несколько шираев, чтоб, не дай 36 богов, случайная праща камнем мою драгоценную голову не разбила. Собственно говоря, я и сам был не против - я Латакию уже успел полюбить, как новую свою родину, но умирать за нее пока не собирался.

Слухи обо мне ширились самые разные. То есть в основном правдивые, что я - один из богатейших людей Латакии, сколотивший свое состояние за несколько месяцев. Что я - один из самых сильных магов. Что я член Совета Латакии, что при мне всегда пребывает "лютый дикарь", следящий со своими ятаганами, чтоб с моей головы ни один волос не упал. Последнее уже не совсем правда, Гоб тогда действительно возле меня шатался, но следить за моими волосами - последнее, о чем он думал. Поэтическая натура, Гоб в те дни говорил только о двух вещах - о музыке, когда рядом был Пайач, и о том, как лучше всего врагов рубить, когда рядом были другие. Иногда такие перлы выдавал, что они мигом по всему войску расходились.

–  Ты бы, наверно, даже не растерялся, если бы гуапайа из клетки зверинца Хонери вырвался?
– однажды спросил у него один старый солдат, желая польстить смелости Гоба.

Гуапайа - это огромный хищный зверь, чем-то напоминающий льва, только намного больше и страшнее. Размером с быка. Он обитает на самом юге Латакии, охота на него считается безумством. Даже есть такая фраза, "как ширай на гуапайа", то есть как кто-то "сильный" на кого-то намного сильнее. Если бы возраст в годах тут мерили, то иная мать могла бы сказать: "мой трехлетний сын на своего обидчика, как ширай на гуапайа, набросился, вот и получил по заслугам". Единственный известный гуапайа, живущий в неволе, обитал в зверинце Хонери, за прутьями, толщиной в две моих руки, а когда он начинал бушевать, то все равно страшновато было. Такой случаем вырвется - пол города растерзает.

–  О, да!
– многозначно кивнул Гоб, выразительным движением пряча свои ятаганы в ножны, - Я очень быстро бегаю!

–  Неужели быстрее гаупайа?
– не оставлял своих попыток польстить ветеран.

–  Нет, конечно. Зато намного быстрее тех, кто к нему ближе окажется.

Гоб вообще был редким плагиатором. Я ему незадолго до этого анекдоты рассказывал, когда мы о "жизни по ту сторону" говорили, вот он и пустил один из них "в массы". Заменив, естественно, декорации и главных героев. Хоть Гоб так и не сознался - до сих пор подозреваю, что вся та сцена с старым ветераном заранее оговорена была, и все это был спектакль.

Но даже если так, должный эффект он произвел. Теперь солдаты сами посмеивались, часто, в шутку, приятелям замечали "я врагов, конечно, медленнее бегаю, зато уж тебя точно быстрее!"

А пока Гоб развлекался, меня Пайач на полном серьезе вздумал в местный генштаб записать. Он решил, что если я действительно такой сякой, аж целый советник, причем "по чрезвычайным ситуациям", то и тут моя помощь может оказаться бесценной. Я долго, как мог, отнекивался. А потом не выдержал - признался, что я и тактика - это ширай с коровой. Вроде и знает, что за что-то надо дергать, чтоб молоко полилось, но все же лучше такое дояркам оставить. Фронт и тыл, допустим, я не перепутаю, но зачем нужны резервы, и когда их вводить - тайна за семью печатями. Такое чувство, что Пайач мне так и не поверил - но выхода у него не было, силой мил не будешь, вот и пришлось смириться, оставить свои попытки сделать из меня военного.

Но самым тяжелым для меня, пожалуй, была не магия - смерти солдат служили надежным пополнением моей магической сокровищницы. Самым тяжелым было психологически превратить себя из гражданского в человека, который убивает. Я не мог себя сначала заставить убивать врагов, даже видя, что они делают. Просто не мог, рука не поднималась. Гоб всегда был в гуще схватки, шираи собой рисковали, а я только наблюдал, и ничего не мог сделать. Как бы меня не уговаривали. В прошлый раз я врагов бессознательно уничтожил, я тогда не думал о них, как о живых людях. Я их даже образ тогда не запомнил. А теперь я видел перед собой людей, правда серых, которые почему-то убивают других людей. Не монстров, не чудовищ, а таких же людей, как и я. Или Гоб. Гоб, он даже намного более "чудовищеобразный", чем враги. Ужасный гоблин, горбатый и кривоногий, с когтями и клыками. И невзрачные, нескладные серые создания, худые и совершенно не страшные.

А потом, когда про эти мои проблемы прослышал Пайач, он отвел меня на беседу со старым-старым шираем. Весь покрытый морщинами, этот ширай последние сто двадцать пять дюжин дюжин был Воином Пограничья, никогда не ввязывался ни в какую политику, и делал только одно - сторожил Границу. Он считался символом удачливости. Всегда в первых рядах, за пятьдесят лет своей службы он не получил ни одной царапины. И знал о врагах, за жизнью которых наблюдал со стены все эти пятьдесят лет, наверно, больше, чем любой другой человек.

–  Я одно тебе скажу, Моше, - начал он, - враги, они не ашба.

И старик начал свой рассказ. Он говорил о кочующих дайраха, о жертвенных ритуалах, приносимых врагами перед началом каждого набега. Говорил о серой крови врагов, в которой растворяется металл, о том, что они любят человеческое мясо, но могут есть что угодно, например траву или древесину. Говорил о том, что враги никогда не интересуются своими умершими, никогда их не оплакивают и не хоронят. Ветеран пограничных войск ни в чем меня не убеждал, он просто рассказывал о том, что видел. Но зато после этой беседы я знал, что серые - не люди. Кто угодно, но не люди. А значит и жалеть их не стоит.