Балашов нажал гашетку автомата. Хлестнула короткая очередь. Ракетчик оглянулся — и старшина узнал Макаркина. В следующую же секунду Макаркин, как заяц, вильнул в сторону и в два прыжка очутился в кустах. В лагере ухнули первые взрывы. Лес наполнился оглушительным треском и ревом. Балашов, вовсе не думая, что Макаркин тоже может открыть стрельбу, мчался вперед. Но Макаркин не стрелял. Вернее всего он считал, что преследует его не один Балашов, а по крайней мере до десятка партизан.

На некоторое время Балашов потерял его из виду. Остановился возле просеки и стал зорко осматриваться. Нигде никакого движения. От обиды сжалось сердце: упустил. Но тут Макаркин сам выдал себя: выскочил на просеку метрах в трехстах от Балашова. Опасливо оглянувшись в обе стороны просеки, юркнул в лес.

А самолеты тем временем; построившись в круг, один за другим пикировали на лагерь. Стоял невероятный грохот.

Старшина пересек просеку и побежал наперерез Макаркину. Скоро между сосен замелькала его сутулая спина. Макаркин тоже заметил преследователя и, выстрелив из карабина, прибавил ходу. Нажимал и Балашов. Расстояние между ними сокращалось. Сутулая фигура перебежчика то мельтешила между сосен, то ныряла в подлесок.

— Стой, гад! — кричал Балашов. — Все равно не уйдешь!

Опять попалась давно не езженная лесная дорога. Она круто спускалась с бугра и врезалась в болото. Болотце было узенькое, поросшее ольховником и березкой. В том месте, где его пересекала дорога, был настлан кругляк. Миновав болотце, дорога взбиралась на бугор, вонзалась в кондовый сосновый бор и терялась там.

Макаркин, не оглядываясь, промчался по настилу кругляка. Старшина дал вдогонку длинную очередь, но промазал. Макаркин скрылся в лесу. Балашов тяжело протопал по гати, поднялся на бугор и опять увидел мелькающую между стволов фигуру. Подлеска здесь не было, и это облегчало преследование.

— Не уйдешь, — тяжело дыша, процедил сквозь зубы старшина. — Мы с тобой посчитаемся, гадюка!

Кто-то навалился на Балашова сзади, ударил тяжелым по голове. Острая боль пронзила его насквозь. Вскрикнув, старшина упал, теряя сознание.

В себя пришел вдруг, будто вынырнул из вязкой, как болотная тина, тьмы. Сразу почувствовал на лице ласковые лучи солнца и нежное дыхание слабого ветерка. Сквозь назойливый шум в голове услышал беззаботное попискивание пичужек. Хотел приподняться, но руки были связаны за спиной.

— А, проснулся, товарищ командир, — произнес насмешливый голос. Балашов скосил глаза. Рядом сидел Макаркин и курил. Старшина подумал: «Почему здесь Макаркин? Ах, да!» И вспомнил все. Увлекшись погоней, забыл об осторожности. «Что же они хотят со мной сделать?» — размышлял старшина, морщась от боли. Ныла рука, в голове звенело.

— Крепко ты спал, — насмешливо продолжал Макаркин. — Думал, не проснешься. — Потом зло добавил: — По мне, лучше бы ты не просыпался. Будь на то моя воля, я бы тебя все же поскорее отправил к праотцам, — разглагольствовал Макаркин. — Вообще-то я против тебя ничего не имел. Другому ты дорожку перебежал, земляку своему. Халява он, твой земляк. Столкнулся с тобой и перетрусил. Вишь какое дело.

«Как же его зовут?!» — мучился Балашов, как будто это имело какое-то значение. Спросил все-таки.

— Тебя как зовут, Макаркин?

— А что? На том свете похлопотать за меня желаешь? В рай определять не старайся, не пустят. А в ад и без блата попаду. На всякий случай все же запомни: Иваном зовут.

— Запомню. За тебя, по-моему, уже хлопочет Кукушкин.

— Ха, Кукушкин! — засмеялся Макаркин. — Тряпка! Как огня боялся меня. А я ему напомнил лесную сторожку. И еще кое-что. С тобой мы и раньше встречались, командир. Не помнишь?

— Мало ли цуциков приходилось встречать!

— Цуциков! Колупни-ка память. Сорок первый год под Барановичами. Когда наш эшелон расхлестали «юнкерсы». А? Правда, я вовремя смылся. Ты вспомни!

Балашов напрягал память: в самом деле, когда же он встречал этого косоглазого типа? Никак не мог припомнить. Во-первых, миновало два года. А во-вторых, Балашов мало общался с конвоируемыми, да и общаться-то было некогда: через полутора суток эшелон, принятый в Слониме, разбомбили.

— Я тебя тогда по усам запомнил, — прервал размышления Макаркин. — Они у тебя, как у таракана. Ты меня тогда чуть на тот свет не отправил. Твоя пуля бок саданула. Ладно вскользь, а то бы мне с тобой и посчитаться не пришлось.

«А-а! — наконец вспомнил Балашов. — Теперь ясно».

То была первая ночь после выезда из Слонима, тревожная ночь. Эшелон с заключенными, который конвоировала рота, плелся медленно, часто останавливался. По обеим сторонам насыпи брели беженцы, их было много, кое у кого за плечами виднелись белые узлы. В звездном небе навис нескончаемый гул вражеских самолетов. На западе полыхали зарницы пожаров и слышалась канонада. Старшина сидел у двери на чурбаке и вглядывался в тревожную муть ночи.