— Христианские философы часто говорят о небесной сфере. Так что же, и в этом случае нельзя рассчитать отстоящие друг от друга точки? Но ведь если допускается форма сферы, то тем самым допускается некое пространство, ограниченное поверхностью с соответствующими очертаниями. По крайней мере в этом вы со мной согласны?

— Разумеется, — ответствовал теолог, — если исходить из геометрии Евклида.

— А разве существует какая-то божественная геометрия, отличная от геометрии Евклида? Может быть, вы даже собираетесь сообщить мне, будто это новое учение о формах допускает некую бесконечную сферу, которая отождествляется с бесконечным существом? Не кажется ли вам, что учение о геометрических формах, включая и сферу, опровергает идею бесконечности, этого абсолютного метафизического зла, которое существует в космосе, порождая в нем хаос?

— Если вы имеете в виду идею, порождающую хаос в сознании человека, то здесь я с вами согласен, но если вы ведете речь о космосе, то приходится думать, что вы считаете именно Бога тем абсолютным метафизическим злом, которое распространяет хаос в космосе?

— Я говорил об идее, а идея может посеять хаос лишь в воображаемом космосе, существующем в представлениях человека. Мне казалось, что это очевидно и как бы само собой разумеется. Но у меня такое впечатление, что с помощью своих софизмов вы пытаетесь уклониться от ответа на вопрос, существует ли бесконечная сфера?

— Я уже вам ответил.

— Но я имею в виду не ту сферу, о которой говорит Евклид, а ту, о которой говорят наши христианские философы.

— Небесная сфера — всего лишь красивая метафора, и, как вы знаете, метафоры не существуют в пространстве и вообще не имеют материального воплощения, а потому их нельзя измерить, нельзя привязать к какой-либо геометрической форме.

Математик понял, что не сможет продолжать спор далее, нс забредая в опасные теологические дебри.

— Я потратил долгие годы на изучение Евклидовой геометрии и был бы счастлив, если бы в ближайшее время вы соблаговолили посвятить меня в тонкости божественной геометрии, в которой, признаюсь, я полный профан.

После этих слов теолог сосредоточил все свое внимание на куске жареного козленка, лежащем у него на блюде, и присутствующие поняли, что он не собирается отвечать на провокационную реплику собеседника и что такая точная и замкнутая форма, как геометрическая сфера, растаяла в риторическом облачке.

Юная регентша Феофано, устало следившая за этой длинной теологической диатрибой [12] , с трудом сдерживая зевоту, наклонилась к Бринге и зашептала ему на ухо:

— Мне надоели все эти споры. Мы не можем превращать императорский двор в ученую академию, где до бесконечности обсуждаются какие-то бессмысленные, никому не нужные вопросы и где под предлогом философских диспутов плохо едят, хотя и на золотой и серебряной посуде. Я сожалею о тех пиршествах при Константине VII, когда эхо мешало всем этим разговорам, а слова, отлетев от стен, возвращались, как пощечина, к тому, кто их произнес.

— Философские пиры, так же как поэтические или исторические, Возлюбленная Госпожа, — отвечал ей шепотом евнух Иоанн Бринга, — предмет особой гордости и славы Византийской империи. Этим обедом в честь Аристотеля мы хотим показать сидящему рядом с вами послу Сайда аль Даула, что в столице Византии предаются философским диспутам, в то время как наши стратиги [13] воюют с солдатами эмира в Месопотамии. На самом деле это политический обед, пользу из которого я собираюсь извлечь уже завтра, когда мы встретимся с послом, чтобы обсудить на этот раз не Неподвижный Двигатель, а вопрос о наших восточных границах и условия мира, за который, боюсь, нам придется дорого заплатить.

— И все равно я умираю от скуки, — с этими словами Феофано откровенно зевнула.

— Если позволите, — снова заговорил Бринга, — я бы посоветовал Вашему Высочеству постараться не зевать, так как на вас смотрят наши гости.

— Ну и пусть смотрят, увидят то, что заслужили. Все равно это последний подобный обед при византийском дворе.

Лев Фока, заметивший нетерпение регентши во время его короткой перепалки с теологом, решил, что откровенный зевок был адресован именно ему. Несмотря на осторожность, которой он научился за долгие годы жизни при дворе, он не смог удержаться от внезапного искушения обратиться к регентше напрямую.

Мне показалось, что Августейшая принцесса Феофано тоже хочет что-то сказать. Во всяком случае, я заметил, что она открывала рот. Может быть, она хочет что-то добавить о философии Аристотеля?

Слова куропалата застигли Феофано врасплох. Взгляды присутствующих обратились на нее, и кое-кто из гостей злорадно ухмыльнулся, радуясь унижению, которому куропалат осмелился подвергнуть регентшу. Феофано растерялась, не зная, как ей поступить, и не решаясь дать выход охватившему ее гневу. Покраснев от смущения и досады, она пробормотала что-то невнятное, но взгляды гостей, обращенные на нее со всех сторон огромного зала, усиливали ее замешательство.

Иоанн Бринга, не глядя на нее, и так, чтобы не заметили другие гости, принялся нашептывать свои советы.

— Вы должны ответить. Когда вельможа такого высокого ранга обращается к императору или особе его замещающей, этикет требует, чтобы ему был дан ответ.

Феофано, пересилив себя, с трудом сформулировала членораздельную фразу.

— Может быть, Аристотель не верил в Бога или был плохим христианином, раз он называл Господа Неподвижным Двигателем. Мне такое словосочетание кажется богохульством.