— Я подожду твоего возвращения.

— Совершенно ни к чему. Я только передам флакон и перемолвлюсь с ней парой слов.

Император снова откинулся на ослиную шкуру. Веки у него отяжелели, и как он ни боролся с собой, через несколько мгновений его сморил глубокий сон.

На террасе Дворца Цимисхия и его спутников уже поджидали два сообщника, которые обменялись с ними лишь знаками: все свидетельствовало о полном взаимопонимании и о том, что план разработан и согласован во всех деталях. Лестницу передвинули так, чтобы она оказалась над окном спальни Никифора и прочно привязали ее к одному из железных крюков, на которых во время бегов на ипподроме обычно крепились гирлянды и вымпелы состязающихся сторон.

Густая снежная пелена как бы приглушила все звуки и закрыла вид на порт Буколеон.

Добравшись до террасы, Цимисхий и его спутники приладили к поясам короткие военные клинки и, готовясь к спуску по веревочной лестнице, потуже затянули шнурки у щиколоток. Спутник Цимисхия был цирковым акробатом: ему предстояло расчистить путь заговорщикам, а если понадобится, то пустить в ход и свой меч. К акробату и Цимисхию присоединился еще один из поджидавших наверху заговорщиков — жестокий сириец, взятый на службу в дворцовую гвардию после ареста этериарха Нимия Никета. Его напарник остался на террасе, чтобы поднять лестницу, как только остальные проникнут в комнату Никифора.

Спустившись до уровня окна, акробат ударом ноги распахнул его и, обнажив меч, прыгнул в комнату. За ним последовали Цимисхий и сириец. В полумраке спальни, освещенной лишь двумя свечами перед образом Христа на алтарике, они гоже выхватили клинки из ножен.

Никифор внезапно проснулся и не понимая, что происходит, вскочил с пола и машинально протянул руку к своему мечу, висевшему, как обычно, на стене. Акробат набросился на императора и свалил его на пол. Только после этого Цимисхий поднял свой клинок и раскроил Никифору череп до левого глаза. Никифор, несмотря на то что силы его уже покидали, все же успел в ужасе посмотреть в глаза Цимисхию, который пинал его ногами в грудь И в залитое кровью лицо. Затем Цимисхий схватил его за бороду и выволок на середину комнаты. Никифор закрыл глаза, чтобы не видеть этого озверевшего человека. На какое-то мгновение ему удалось собрать последние силы и напрячься, чтобы вымолвить слова обиды, горечи и гнева, очевидно, промелькнувшие в его сознании в последнюю минуту, но губы уже не повиновались ему. Он снова откинул голову на пол и лежал, разбросав уже непослушные ему руки и ноги. Черная тень поглотила все, даже боль, и Никифор погрузился в пустоту и вечное безмолвие смерти.

Весть о нападении на императора Никифора Фоку и о его гибели сразу же разнеслась по Дворцу. Новый этериарх, назначенный вместо Нимия Никета, тотчас же собрал свою дворцовую гвардию и, как было заранее условлено с заговорщиками, перешел на сторону Цимисхия. Коридоры Дворца, как всегда при внезапных переменах, опустели: высшие чиновники и их подчиненные заперлись в служебных помещениях, выжидая, кто возьмет верх, чтобы сразу примкнуть к победителю. Военачальники помалкивали, зная, что солдаты все еще преданы Никифору, не жалевшему для них ни денег, ни привилегий. Взволнованный и нс верящий слухам народ высыпал на улицы столицы, а часть расквартированных в Константинополе войск собралась на ипподроме, требуя, чтобы Никифор показался в дворцовой ложе.

После ночного визита к армянской княгине Феофано укрылась в своих апартаментах на женской половине и велела парикмахерам привести в порядок ее волосы. Затем она надела роскошную белую шелковую накидку, словно ей предстояло участвовать в какой-то торжественной церемонии, и предстала перед дамами, уверенная в себе и спокойная: ведь ей удалось сбросить с плеч невыносимо тяжелый груз.

После убийства императора один из прислуживавших Феофано евнухов, порывшись в бумагах Никифора, нашел запечатанный свиток с формулой греческого огня: пергамент был похищен из комнаты куропалата по приказу самого императора, который решил таким образом спасти брата от обвинения в предательстве. Куропалат же выбросил из окна своего первого секретаря, тайно действовавшего по приказу Никифора, полагая, что тот подослан Феофано.

Ближе к полудню в ложе, обращенной в сторону запруженного солдатами ипподрома, появились два гвардейца в парадной форме и трубач: прозвучал торжественный сигнал, всегда предварявший появление императора. Солдаты на ипподроме возликовали, но командиры быстро навели порядок. Все смолкли, ожидая появления Никифора, но вместо него в ложу вышел в обагренном кровью плаще стратиг Иоанн Цимисхий, держа за волосы окровавленную голову Никифора Фоки. Внизу, на ипподроме, раздались крики ужаса и посыпались угрозы в адрес заговорщиков. Но тут кто-то в толпе солдат громко выкрикнул:

— Да здравствует император Цимисхий!

В следующее мгновение тишину нарушил невнятный ропот, а за ним единодушный рев толпы, по византийским традициям означавший, что народ сам провозгласил нового императора:

— Да здравствует император Цимисхий!

Цимисхий, подняв руку, приветствовал солдат, потом вышел из ложи и обнял Феофано, которая подбежала к победителю, даже не пытаясь скрыть своего участия в заговоре. После этого объятия на белоснежной накидке императрицы отпечатались пятна крови.

Патриарх Полиевкт отказался встретиться с Цимисхием и официально признать его право на императорский трон до тех пор, пока тот не удалит Феофано — вдохновительницу, как теперь стало известно, и заговора против Никифора, и целого ряда других преступлений, совершенных якобы из-за пропавшего пергамента, похищением которого она столь искусно манипулировала. Исчезновение оригинала и убийство Леонтия Мануила позволяли ей убедительно доказывать, будто пергамент находился в руках именно того человека, которого она хотела убрать со своего пути, и, следовательно, вынести несчастному безапелляционный приговор.