заявлении давалась характеристика Сави-

е только служил в немецкой управе, он

провокатор. Имел связь с не-

одпольщиками. С одним из парти-

Гукана в его?ов> с каким — не говорилось. Но

его «подпольной деятельности»

проваливались и гибли наши

ответственные операции. Под-

вынесла предателю-прово-

смертный приговор,

Дальше Гукан писал, что дочь жила с отцом, человеком состоятельным, вела его хозяйство и была «в близких отношениях» с гитлеровскими офицерами, которые проживали «в гостеприимном доме Савича».

— Подлость! — возмущенно бросил Кирилл, окончив читать.

— Не кипятись. — Тарасов придвинул ему пачку папирос. — Было время всеобщей сверхбдительности.

— Но ведь можно было выяснить, с каким «комфортом» они вывезли ее в Германию и где там держали.

— Это, пожалуй, можно было выяснить, но, очевидно, не хватало времени. Многовато было таких дел.

Шикович прикурил и жадно затянулся.

— Спасибо, Сергей Сергеевич. Для меня в этом документе важней другое. Почему Гукан раньше ничего не говорил о том, что Савич был связан с подпольщиками? С кем конкретно? И с отрядом… С каким? Не сказал ни тогда, когда мы писали книгу, ни теперь, когда я пришел к нему с записками Варавы. Почему?

— Вот и попробуй выяснить — почему? В психологическом плане, — чуть заметно улыбнулся секретарь горкома.

— Можно сказать ему об этом? — спросил Кирилл, протягивая заявление Гукана.

— Лучше не сразу. Такой лобовой ход вряд ли поможет установить истину.

— Придется ждать, пока Ярош разрешит поговорить с Савич. Может быть, она что-нибудь прояснит.

Ярош широко размахнулся. Застрекотала катушка. Блесна, сверкнув на солнце, шлепнулась на середине реки. Ярош дал блесне потонуть, и течение отнесло ее и леску еще дальше. Наконец он начал крутить катушку, медленно-медленно. Катушка чуть слышно попискивала.

Кирилл стоял шагах в пяти. С обрыва, забрасывая блесну своего спиннинга в мелкую воду, с интересом следил, как серебристо-красный лепесточек то ложится на желтый песок выскакивает на поверхность.

«Сейчас зацепится, — думал он, глядя на друга. — Блесна ползет по дну». Почему-то хотелось, чтоб у Яроша зацепилась и оборвалась леска. Ему осточертело это бесконечное забрасывание.

Солнце из-за реки слепило глаза. Легкий ветерок шелестел лозняком. Посидеть бы в тени под стогом и поговорить.

Блесна Яроша, не задев ни одной водоросли, заиграла на мели.

«Черт!» — выругался про себя Шикович.

Ярош опять так же ловко размахнулся, далеко закинул блесну и снова молча вел ее все с той же задумчивой неторопливостью. Кирилл не выдержал.

— Чего ты молчишь?

— Думаю, — ответил, не обернувшись, Антон Кузьмич. — Я, кажется, начинаю видеть смысл в том, что ты делаешь. После твоего рассказа…

— Слава богу, наконец-то дошло до твоих заспиртованных мозгов. Ты должен завтра же разрешить мне побеседовать с Зосей!

— Нет! — Ярош быстрее погнал блесну. — Нет! Ты как азартный игрок. Тебе только бы скорей выиграть. А у меня жизнь человека. Я не играю жизнью.

— Ты холоден, как эта щука! — кивнул Кирилл назад, где в траве судорожно раздувала жабры, задыхаясь на воздухе, светлая речная щучка, пойманная, как ни странно, Шиковичем. Неожиданная удача друга разожгла рыбацкий азарт Яроша.

— Не хвастай своей щукой. Дрянь щучка. А главное, все равно дома не поверят, если я не подтвержу.

— Пошел ты… Эскулап! Коновал!

— Мыло, ошень мыло, — беззлобно бубнил Ярош, снова закидывая блесну. — А ты знаешь, что коновал весьма тонкая профессия?

— Антон, ты меня своим дурацким спокойствием доведешь до того, что я сегодня напьюсь.

— Пей. Река рядом.

— А-а, черт! Дулю ж ты у меня съешь, а не уху, — и, швырнув в траву спиннинг, Кирилл с воинственным видом направился к щуке.

Ярош кинулся ему наперерез, схватил за руки.

— Э! Что ты дурак, я знаю, но выкинуть такую щуку!

Шикович хотел подставить ему ножку, но Антон Кузьмич легко поднял своего пятипудо-вого друга, потащил к обрыву.

— Остужу я твою горячую голову.

— Погоди, на том берегу люди. Нарочно потону тебя посадят.

Ярош опустил Кирилла на землю. Они уселись на мягкой траве, свесив ноги с обрыва. И так, уже серьезные, беседуя, просидели, пока с неба не полилось в реку расплавленное золото заката.

Маша влетела в палату веселая, возбужденная. Подбежала к постели Зоей, присела, осторожно обняла ее,

— Ура, Софья Степановна! Чудесная кардиограмма! Все эти лысые дяди — консилиум — поздравляют Антона Кузьмича. Блестящая операция. Редкая! Скоро мы с вами будем танцевать. Вы любите танцевать?