В это время другие обитатели дома, не обращая внимания на шум, доносящийся с лестницы, разговаривали за дверями своих квартир: перебрасывались короткими замечаниями по поводу границ чумной зоны, спрашивали друг друга, с чего это вдруг целыми днями льет, как из ведра, и что принесет завтра мясник.

Одсли Кинг своенравно помотала головой и застонала.

— Я больше не могу, — глухо произнесла она — так, словно находилась в полном сознании. — Уберите наконец эти лилии. Дышать нечем.

Она еще несколько раз дернулась и стихла.

Эшлим и Буффо удвоили усилия. Казалось, с каждым шагом их ноша становилась все тяжелее, плечи у них немели, простыня выскальзывала из зудящих пальцев. Они не привыкли к такой работе и препирались, как два старика: то Буффо слишком сильно тянул вперед, то Эшлим застревал сзади. Не то что они боялись кричать друг на друга. Просто в этих вонючих резиновых шлемах они не слышали почти ничего, кроме собственного дыхания, похожего на громкое шипение, и хотели только одного — поскорее вернуться в город. Ноги скользили по ступеням, как по льду.

— НЕ ТЯНИ!!!

— Не буду, если ты перестанешь толкать.

И тут без всякого предупреждения Одсли Кинг — возможно, ей что-то приснилось — подтянула колени к подбородку. Простыня дернулась и закачалась во мраке, словно кокон бабочки-призрака. Эшлим почувствовал, как плечи сводит судорогой. Похищенная скользнула вперед, зацепилась за ноги Буффо, кувырком полетела вниз по лестнице, постанывая при каждом толчке… и наконец с глухим стуком приземлилась на мешки с песком, сваленные на лестничной площадке.

— Буффо! — взмолился Эшлим. — Осторожней!

Буффо с ненавистью уставился на него. Его нелепая грудная клетка, похожая на бочонок, бурно вздымалась под тряпками. Простыня зашевелилась, из-под нее донесся то ли храп, то ли хрип. Эшлим и астроном с опаской подошли к художнице.

— Где я? — спросила Одсли Кинг. Она пришла в себя и явно полагала, что находится дома. — В аду? Какой ужас. Ничто не сможет меня утешить…

Таким голосом говорит человек, который только что проснулся в пустой комнате посреди незнакомого города. Он тупо глядит на умывальник и смятую постель, по очереди заглядывает в пустые ящики; потом наконец поворачивается к окну, смотрит вниз на пустые улицы… и только тут вспоминает, что прожил здесь всю жизнь.

— Опять кровь. Скорее бы умереть!

Некоторое время она размышляла над собственными словами, потом словно потеряла мысль.

— Мой отец говорил, — продолжала она, — «Зачем тебе эта грязь? Не зарывай талант в землю. Ты растеряешь свой дар, если погрязнешь в разврате». Здесь так темно. Не хочу в постель. Еще рано.

Художница всхлипнула, поворочалась, словно пытаясь оценить границы своей свободы. Потом напряглась. Из-под простыни раздался пронзительный визг. Эшлим попытался схватить ее за ноги, но она вырвалась и начала кататься по лестничной площадке, натыкаясь на стены и крича:

— Я не умерла! Я не умерла!

Выше и ниже по лестнице стали распахивались двери. Соседи выходили на площадки, жалуясь на шум. Некоторые, увидев, что происходит, тут же снова возвращались в свои квартиры, но другие — главным образом женщины, — обмениваясь кивками, если не озадаченными, то насмешливыми, остались посмотреть, что будет дальше. Эммет Буффо, который предусмотрел такую возможность. Не дожидаясь вопросов, он громко объявил:

— Все законно. Карантинная полиция. Разойдитесь!

Это выглядело так смешно, что на переодетого астронома никто не обратил внимания. Впрочем, во время схватки, которая произошла позже, эти слова ему припомнили.

Тем временем Одсли Кинг рванула простыню, и грубый шов Эшлима разошелся. Одна из ее сильных длинных рук показалась в отверстие. Казалось, женщина пытается схватиться за воздух. К этому времени она была настолько перепутана, что снова начала кашлять. Последовала череда мучительных судорог, в промежутке между которыми пленница могла лишь задыхаться и сплевывать. На верхнем конце «савана» появилось и начало стремительно расплываться красное пятно. Эшлим торопливо усадил ее.

— Пожалуйста, успокойся, — взмолился он.

Судороги стали чуть слабее. Он был готов признаться ей во всем, рассказать, какое безобразие они затеяли, но не знал, с чего начать. Он осторожно стянул ткань с ее головы и плеч. Женщины толпились чуть поотдаль, молчаливые, смущенные, еще более удивленные. При виде ее белых щек и окровавленных губ кто-то издал возмущенный стон. Одсли Кинг, моргая, смотрела на соседок. Ее руки горели, жаркие ладони стиснули руку Эшлима.

— Прошу вас, кто бы ни вы были, вытащите меня из этого савана!..