Шрифт:
Если он надеялся удивить ее, то ошибался. Толстуха шагала и шагала, похожая на усталую лошадь, ее широкая спина покачивалась все дальше от площади Утраченного Времени. Наконец женщина обернулась и кивнула.
— Я знаю, это вы тогда нарядились рыбой, — объявила она. — Надо отдать вам должное: в свое время вы ей помогли. Но вам надо было вытащить ее оттуда, пока духу хватало.
И она ушла.
Эшлим простоял на рю Серполе полтора часа. Он свистел, взывал к освещенному окну мастерской. Тень взад и вперед двигалась перед тенью мольберта. Но Одсли Кинг не впустила его, и все, что он мог услышать — это ее отрывистые, словно мужские рыдания. Сухие каштановые листья кружились в воздухе и касались его лица, точно влажные руки.
Об Эммете Буффо по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Может быть, астроном нарочно ему не отвечает? Может, стоит сходить в Альвис и повидать его несмотря ни на что? Однако у Эшлима не было желания куда-либо идти. Вместо этого он отправил еще одну записку.
Пока он впустую тратил силы, — не сознавая, как мало времени у него в запасе, — осень едва ощутимой печалью проникла в чумную зону. Мир вдруг стал ветхим и невесомым, как марлевые занавески в старушечьем окне на Виа Джеллиа.
Казалось, его явленная сущность стала слишком стара, чтобы заботиться о соблюдении приличий. С первыми морозами Низкий Город захлестнула волна неизвестных смертельных болезней. Карантинная полиция, бессильная справиться с ситуацией и даже сказать наверняка, заразны ли все эти лихорадки и чахотки, запаниковала и начала опечатывать и сжигать дома умерших. Много дней вдоль пыльных улиц и покинутых аллей неохотно догорали костры. Ночью они мерцали болотными огоньками — слабые, истощенные, как все в чумной зоне, которая к этому времени тихо переползла канал, свою прежнюю границу, накрыла Лаймовую Аллею и Террасу Опавших Листьев и затопила огромные пышные здания, клумбы анемонов, пастельные башни Высокого Города. Пока чуме не удалось захватить лишь Альвис. Странный и нелюдимый, он возвышался над ней, подобно отвесному утесу в седом море.
Чем сильнее чума сжимала хватку, тем яростнее Братья Ячменя пытались стать похожими на людей.
«Возможно, эта парочка действительно создала город из горстки пыли, — пишет Эшлим в своем дневнике, — но теперь изо всех сил пытается его разграбить. От них одни беды. Они вваливаются по ночам в винные лавки и крадут вино из бочонков. Когда они отправляются ловить рыбу в канале, то наполняют пробковые фляги грязью, а в полночь бредут домой, пьяные и мокрые, как тритоны — единственное, что они в состоянии разглядеть в мутной воде. Впрочем, им и тритона поймать не под силу».
Но даже если Братья Ячменя каким-то образом чувствовали неодобрение Эшлима — именно тепловатое неодобрение, а не жгучую ненависть, — то не подавали виду. Они по-прежнему ухмылялись и кудахтали по ночам, стоя в очереди за пирожками, хвост которой торчал из лавки Эгдена Финклера. Они продолжали охотиться на крыс с дубинками и данди-динмонт-терьерами в заброшенных предместьях, захваченных чумой — редкий случай, когда им удавалось неплохо поживиться. По возвращении из заколоченных складов и пустых подвалов близнецы пытались сбыть добычу удивленным рестораторам на Маргаретштрассе «за малую денежку».
«Их воображение иначе как извращенным не назовешь», — сетует Эшлим.
Словно прочитав эти строки, братцы придумали себе униформу — спецовки, веллингтонские ботинки и маленькие подносы из белого пластика, увенчанные грудами объедков, которые они разбрасывали по улицам и сточным канавам Мюннеда.
Высокий Город, к которому вернулось самообладание, снисходительно следил за их похождениями — как сказал однажды маркизе Л. Эшлим, «опьяненный жизненной силой этой пары,* которой восхищается, но не смеет подражать».
Маркиза подарила портретисту неопределенную примирительную улыбку.
— Уверена, никто из нас не завидует их юности, — ответила она. — Но они так славно отвлекают нас от нынешних неприятностей! — и добавила, подавшись вперед: — Боюсь, господин Эшлим, Полинусу Раку придется забыть про «Мечтающих мальчиков»… — она махнула рукой в сторону Низкого Города. — В нынешней ситуации все мы испытываем настоятельнейшую потребность увидеть на сцене что-нибудь не слишком мрачное. Конечно, жаль, что теперь нам не удастся полюбоваться изумительными декорациями и костюмами Одсли Кинг…
Маркиза смолкла, словно ожидая ответа, но Эшлим не нашел, что сказать, и она мягко напомнила:
— Господин Эшлим… надеемся, вы сообщите нам какие-нибудь новости об Одсли Кинг?
— Одсли Кинг при смерти, — ответил Эшлим. — Она не позволяет себе отдыхать, но рисовать больше не может. Она потеряла веру в искусство, в себя, во все. С каждым разом, когда я прихожу, она все ближе к краю.
Он возбужденно прошелся по мастерской.
— Даже сейчас ее еще можно спасти. Но я не буду принуждать ее. Я считаю так: я буду действовать, но решение должно исходить от нее.