— Ну, хоть пообедайте с нами, — взмолился он.

— К утру я должен быть в городе. Прошу прощения.

Мы вышли к одним из грязных ворот, где я оставил свою лошадь. Когда я поехал прочь по длинной аллее, мне показалось, что он сказал:

— Скажите им, в городе, что у нас еще осталась вера.

Аллея казалась бесплодной и бесконечной. К тому времени, когда я провел своих людей через пролом в одной из стен, солнце зашло за тучи, снова пошел дождь. И с холодным весенним ветром, дующим нам в спину, мы повернули на север и двинулись вдоль края откоса.

Над заброшенными карьерами Юла Грива я остановился, чтобы еще раз взглянуть на дом. Он казался тихим и необитаемым. Потом я заметил телегу, груженную камнем. Она медленно ползла вниз по долине к укреплениям. Из одного из дымоходов валил дым. Маленький серый ястреб у меня над головой снизился и свернул под ветер. Мои люди, чувствуя, как я озабочен, столпились в устье карьера, кутаясь в промокшие плащи и вполголоса переговариваясь. Я мог уловить запах вересковой пустоши, сырой шерсти, услышать дыхание лошадей. Скоро почти вся долина скрылась в тумане, за пеленой проливного дождя, но я заметил, что укрепления пересекают ее прямыми линиями, а за ними, ближе к морю, где все еще сияет бродячее водянистое солнце, горят отраженным светом палатки лагеря.

Если бы можно было видеть глазами этого ястреба, подумалось мне. Я знаю, что смог бы тогда увидеть. Я увидел бы, что движется к нам.

Один из моих спутников ткнул пальцем в сторону укреплений.

— Эти стены долго не простоят, но они неплохо защищены.

Я уставился на него и долго не мог найти, что ответить.

— Они уже разрушены, — проговорил я наконец. — Вон в том месте все развалилось.

Как раз в это время Юл Грив, его жена и трое детей вышли из дома с Рингмером и начали водить хоровод в заросшем саду. Я слышал тонкие голоса детей, напевающих песенку, которую несло с холмов сквозь туман и дождь:

— Вы уронили книгу, сударь, — сказал кто-то у меня за спиной.

— Невелика потеря, — ответил я.

— Грехи этой крошки — ничто по сравнению с теми, что мне приходилось глотать, — похвастался пожиратель грехов. Человек среднего роста и возраста, смуглый, живой, он постоянно кивал головой, потирал руки или топтался, перемещая вес с одной ноги на другую, чтобы избавить семейство от смущения. — По сравнению с некоторыми они будут на вкус как ваниль с медом.

Никто ему не ответил, но он, казалось, и не ждал ответа — в конце концов, он привык принимать чужое горе как свое. Он выглянул из окна. Прилив сменился отливом, и в воздухе висел туман. По всей Генриетта-стрит, в знак уважения к семье, которая только что понесла тяжелую утрату, двери и окна были открыты, зеркала занавешены, свет не горел. Мороз, туман, запах далекого берега… ничего такого, что могло занять его. Пожиратель грехов сложил руки чашечкой, подышал на них, неожиданно закашлялся и зевнул.

— Люблю ветер, который сдувает землю, — сказал он. — В точности как я.

Он подошел к маленькой девочке и посмотрел на нее сверху-вниз. Ее уложили два часа назад на кровать с безупречно гладким бело-голубым покрывалом и поставили на ее худенькую грудь блюдо соли. Пожиратель нежно провел пальцем по его кромке и склонил голову набок, прислушиваясь к чистому певучему звуку.

— Я бывал в краях, где делают льняные гирлянды, — продолжал он. — И украшают белыми бумажными розами. Потом вешают на них белые перчатки — сколько лет ребеночку, столько и перчаток, — и держат их в церкви, пока они не начинают разваливаться… Вот какими я вижу детские грехи. Белые перчатки, висящие в церкви.

Возможно, мать девочки представила себе что-то другое — тесное кладбище за дюнами и то, как она входит в его странные ворота, сделанные из двух огромных китовых ребер… а может быть, синеголовник, чаек и песчаную бурю, поглотившую весь мир — и зарыдала в голос. Остальная семья беспомощно смотрела на нее. Ее вторая дочь, идиотка, стукнула кулаком по столу и запустила ножом в пустой камин. Отец, пожилой человек, который возил макрель на телеге по Рыбному Тракту в Им, Чайлд-Эркалл, а иногда до самого Квасного Моста, тупо пробормотал:

— Она еще вчера бегала, такая счастливая, вольная, как птичка. Она всегда бегала… такая счастливая, вольная, как птичка.

Он мотал головой и повторял это примерно каждые полчаса, с тех пор как пришел пожиратель грехов. Словно в своей простодушной радости, которую испытывал при виде ее счастья, он упустил что-то жизненно важное, что позволило бы ему предотвратить ее смерть… или, по крайней мере, постичь ее причину. Жена коснулась его рукава, вытерла глаза и попыталась улыбнуться.

Они несли долгую бессменную вахту — как обычно. Когда начало светать, пожиратель грехов услышал приглушенные звуки веселья, долетающие с улицы: сдавленный смех, быстро гаснущий перестук тамбурина, скрежет толстых деревянных подошв по влажным булыжникам. Выглянув наружу, он сумел разглядеть несколько смутных силуэтов, которые двигались взад и вперед в тумане, подползающем с моря. Пожиратель заморгал, прищурил глаза и протер тыльной стороной руки оконное стекло. За его спиной раздался вздох: это отец ребенка поднялся на ноги. Пожиратель грехов обернулся.