— Младик, ты, насколько я помню, ополчения в Москву не отправлял. Ты сделал все, что мог, чтобы оно осталось здесь. И о чем ты теперь мне говоришь?

— В том-то и дело: я сделал все, что мог, а не то, что должен. А я должен был остановить его.

— Чернота Свиблов умирать не пойдет, — Дана сжала губы, — и его серебро останется при нем, даже если немцы возьмут Новгород.

— Мне нет дела до совести Черноты Свиблова. Я виноват в том, что позволил ему говорить со степени, и Новгород виноват. За это мы и расплатимся.

Они еще спорили о войне, и о человеческой жизни, когда в дом ввалились шаманята: усталые и очень довольные собой, с грудой железа в руках.

— Млад Мстиславич! Смотри, сколько мы всего раздобыли! Там еще есть, на санках — в руках не унести было, — Ширяй с грохотом вывалил на пол свое снаряжение, Добробой сделал то же самое и пошел за следующей партией.

— Ну, и как ты в поход все это за собой потащишь, если из Новгорода до университета донести не смог? — улыбнулась Дана.

— Как-как… — Ширяй задумался и промолчал.

— Не смейся над ним, — Млад поднялся навстречу шаманятам, — а вас что, кто-то берет в ополчение?

Он спросил это просто так, отлично понимая, что на этот раз не удержит их дома. Не имеет права держать.

— Млад Мстиславич, это не честно. Мы, между прочим, пересотворение прошли, и сами можем решать.

— В мою сотню пойдете, и всегда рядом со мной будете, как самые желторотые… — он скрипнул зубами, — отроками, так сказать.

— Ты — сотник? — глаза Ширяя загорелись.

В дом зашел Добробой и вывалил на пол два довольно приличных каплевидных щита, стеганки, кожаные оплечники, спутанные между собой ремни и поясные сумки.

— Показывайте, что раздобыли, — вздохнул Млад.

Дана поднялась зажечь свечи, Добробой, не успев раздеться, кинулся ей помогать.

— Пока Добробою кольчугу искали, мне уже не хватило, — ответил Ширяй, — но я завтра пойду опять, говорят, еще должны привезти из деревень.

— Погоди-ка, — Млад подошел к сундуку, в котором хранил шаманское облачение, — сейчас… поищем.

Ему доспехи достались от деда, а меч он позднее купил сам. Давно, будучи студентом — хотел быть как все, взрослым мужчиной, держащим в сундуке оружие. Но, кроме дедовой кольчуги, была у него и еще одна, доставшаяся ему на войне с татарами, только он из нее когда-то вырос. Он вытащил ее на свет, с трудом поднял перед собой, осматривая со всех сторон и велел Ширяю примерить. Дана подошла к Младу, с любопытством заглянула в сундук и попыталась поднять дедову кольчугу.

— Нет, Младик, объясни мне, пожалуйста, как они понесут это на себе? Если мне ее даже не поднять?

— Это в руках тяжело, а на плечах — не чувствуешь, привыкаешь быстро. Зато когда снимаешь — словно летишь, — он улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, вы пойдете по морозу в этом железе?

— Ну конечно. Нести тяжелей.

Четыре дня прошло, словно один час. Тихомиров по свету заставлял студентов упражняться с оружием, а когда темнело, обучал профессоров более сложным вещам: как строить сотню против пехоты, как — против конницы, как перестраиваться в бою, как оборонять стены, как — ворота крепостей. Конечно, трех оставшихся дней ему не хватало, и Млад возвращался домой ближе к полуночи. Только на третий день дружинник отпустил их рано, едва стемнело: из Новгорода ополчение выступало в пять утра, а университет должен был выйти на пару часов раньше. Обозы с продовольствием и пушками тронулись за сутки до ополчения.

Млад пришел домой, надеясь поужинать, и остолбенел на пороге: за столом вместе с шаманятами сидели две девочки. Одну из них он запомнил хорошо — она плясала на капище в Карачун, вторую видел только мельком, в Сычевке. Очевидно, это к ней каждое утро Добробой бегал за молоком, задерживаясь до вечерней дойки.

— Млад Мстиславич, тебя Дана Глебовна к себе звала… — Ширяй нисколько не смутился, Добробой же покраснел и смотрел в пол.

— Да… — Млад кашлянул и попятился, — да, конечно… Я сейчас уйду… только мне надо будет вернуться. Собраться там…

— Да все ж собрано давно! — усмехнулся Ширяй.

Младу оставалось только кивнуть: все идет своим чередом. Шаманята только кажутся ему мальчишками. А на самом деле, они идут воевать, и никто не знает, вернутся ли они домой. Он и без них собирался к Дане.

Во дворе его догнал раздетый Добробой.

— Млад Мстиславич… — он снова потупился, — ты прости…

— Да что ты, Добробой. Так и должно быть.

— Ну, понимаешь… Ты не думай… Но если меня убьют… Вдруг у нее сын мой останется?

— Добробой, все будет хорошо, — Млад взял его за плечо, — тебя не убьют. Иди, ты замерзнешь. И… поспите хоть немного. Переход тяжелый.

Он не хотел никаких видений, он не хотел смотреть в будущее, он не хотел его знать. Но совершенно отчетливо увидел берег Волхова и девочку из Сычевки над обрывом — она забеременеет. Она будет стоять на берегу и смотреть в сторону Новгорода — ждать своего Добробоя.

— Она будет ждать тебя, — сказал он шаманенку, — она тебя дождется.

Дана была нежна с ним. Она была так нежна, и так не похожа на саму себя… И Млад в первый раз подумал: может быть, он никогда ее не увидит. А если увидит — то очень нескоро. А еще вспомнил о том, что он уйдет, а Родомил останется в Новгороде — они виделись с ним, он приезжал и предлагал остаться, говорил, что ему нужен волхв. Но Млад только покачал головой: то будущее, что он видел на Коляду, не оставляло ему выбора. Университет — его семья, его община, его дом. Отправить их умирать, а самому остаться?