На третий день Ширяй поднялся на ноги, и они с Младом сложили недалеко от стены погребальный костер — маленький настолько, что никто не догадался, чем они заняты.

— Ландскнехта я теперь не смогу убить… — вздохнул Ширяй, ковыряя ложкой застывшую на морозе кутью — он совсем не умел делать этого левой рукой.

— Знаешь, в мести, как таковой, смысла очень мало, — ответил Млад, — тем более в прямой мести. Ландскнехт — воин, как и мы. Он виноват в том, что убивает нас, ровно столько же, сколько ты виноват в том, что убиваешь их.

— Не столько же. Я свою землю защищаю, а он за деньги воюет!

— Это не его вина, это его ремесло. Как у наших дружинников.

— Все равно… — Ширяй опустил голову, — я к однорукому кудеснику поеду. Он теперь меня послушает, как ты считаешь?

— Наверное, — пожал плечами Млад — ну что он еще мог ответить Ширяю?

Шутки богов… Причудливые нити судеб, связавшие жизнь мальчика с жизнью однорукого старца узлом подобия.

— Ладно, Мстиславич… — Ширяй скрипнул зубами, — давай веселиться… На тризне положено веселиться…

Волот проснулся в темноте — ему почудился звук за дверью. Или не за дверью, а в покоях под его спальней, или за стеной, где спал дядька… Более всего звук напоминал крик ворона — «крра-крра», зловещее и знаменующее беду. Он не знал, во сне слышал этот звук, или наяву, но сжал кулаки и сел на постели: он не дитя, чтоб прятаться от ночных страхов под одеялом.

Но страх от этого не отступил — князю показалось, что в спальне он не один. Глаза почему-то не привыкали к темноте, хотя за окном лежал снег, и арки окон серебрились тихим светом.

— Кто здесь? — спросил Волот как можно громче, но звук собственного голоса напугал его еще сильней — словно он выдал себя.

Легкий ветер коснулся его лица, и он отпрянул назад, выставляя вперед руки, словно хотел оттолкнуть то, что приблизилось к нему из тьмы.

Доктор Велезар говорил, призраки не приходят к людям, если эти люди — не шаманы и не волхвы. Но Волот не мог с ним согласиться, пусть никто и не верил в то, что он узнал Белояра.

А потом раздался стук в окно… Волот бы поклялся — ему не послышалось! Только снаружи никто не мог постучать в его окно на высоте шести саженей…

Цепенея от ужаса, он поднялся на ноги — он не дитя… Он князь, он воин, он мужчина… Не пристало мужчине дрожать от страха в собственной спальне.

Безвыходность…

Ощущение того, что он заперт в клетке, сдавило ему грудь, невыносимое ощущение! От него хотелось избавится немедленно, сейчас же, любой ценой! Оно было намного сильней, чем тогда, в теремке по пути из Пскова. Оно было столь невозможным, что живот задрожал от напряжения, сами собой сжались кулаки и громко скрежетнули зубы. Вырваться!

Он хотел бежать и не смел сдвинуться с места — это был не страх перед призраками, наводнившими спальню и кружившими за окнами. Страх смерти сковал Волота с головы до ног, и призраки не желали ему зла — они звали его к себе, и не сомневались: он пойдет на их зов, они не понимали, почему он не хочет умирать. Наверное, мертвые действительно забывают о том, как были живыми… Наверное, мертвые никогда не стоят на стороне живых…

Они не собирались тащить его к себе силой, нет. Смерть и без их помощи подбиралась к нему, и ощущение безвыходности было первым ее предвестником. И все вокруг словно шептало: не бойся, это не страшно. Не бойся, иди навстречу…

Безвыходность…

Безвыходность гнала его прочь из спальни, прочь из терема — во двор, на берег Волхова, в снега, покрывшие лес вокруг — прочь! Туда, где сырой ветер бросит на лицо волосы, слипшиеся от пота, где ночной холод остудит горящее лицо, где темнота перестанет быть непроглядной, где он вдохнет полной грудью, как не смеет вдохнуть сейчас — силится и не смеет!

На лестнице послышался шум, отчетливый шум — словно кто-то бредет в темноте, ударяясь о каждый угол, спотыкается, но поднимается все выше и выше… Волот не сомневался в эту минуту, что это сама смерть идет за ним, и у него осталось несколько мгновений, чтоб вырваться за дверь и не попасть ей в лапы — здесь, в спальне, она непременно его найдет!

Глухой стон, исполненный отчаянья, только укрепил князя в этой мысли — звук показался ему воем чудовища, ищущего жертву. Бежать! Он ступил босыми пятками по полу — ноги не слушались его, колени подгибались, по животу прокатилась болезненная судорога и сдавила ребра, выворачивая их наружу. Волот ахнул от боли и едва не разрыдался от отчаянья. Еще шаг, еще… Судорога отпустила, но еще напоминала о себе, и в любую секунду готовилась снова схватить грудную клетку. Он протянул дрожащую руку к двери и взялся за кольцо. Зловещий стон повторился в десяти шагах от двери, вслед за грохотом упавшего светца — бежать! Пока смерть не добралась до двери — бежать! Лестницы спускаются вниз с обеих сторон, он успеет!